Вера уехала ухаживать за больной матерью, а бывший муж привёл в её квартиру новую жену и рассказал ей, что жильё общее. Он забыл про одну бумагу в синей папке на антресоли. И про то, что новая жена однажды пойдёт в МФЦ.
Вера мыла мамину кружку в третий раз за утро, хотя та давно была чистой. Телефон на подоконнике зажужжал, и на экране высветилось: «Тамара Ильинична, 3 этаж».
Соседка звонила ей за последние полгода ни разу. Даже на день рождения присылала открытку в мессенджере, с блестящими розами и котёнком в корзинке.
— Верочка, ты только не волнуйся, — сказала Тамара Ильинична вместо приветствия. — У тебя там шторы вешают.
— Где у меня?
— В зале. Жёлтые такие. Лимонные. Женщина какая-то на табуретке стоит, молоденькая, я с лавочки вижу. А Глеб твой ей снизу подаёт.
Вера выключила воду. Кружка осталась в руке, мокрая, с отбитой ручкой, и капля стекла по запястью под рукав кардигана.
— Тамара Ильинична, вы уверены, что это моё окно?
— Деточка, я в этом доме с восемьдесят шестого года. Я твою бабушку Нину Аркадьевну знала, когда тебя ещё на свете не было. Твоё окно, с геранью. Только герань они на балкон вынесли.
Вера поставила кружку на сушилку. Ручкой к стене, как ставила всегда, потому что мама однажды порезалась об этот скол и с тех пор не давала её выбросить.
Из комнаты донёсся мамин голос, тихий и чуть смазанный на согласных. После инсульта Людмила Петровна говорила медленно, будто каждое слово сначала взвешивала на ладони.
— Вера-а. Кто звонит?
— Соседка, мам. По дому.
— По какому дому?
— По нашему.
Она сказала «по нашему» и сама удивилась. Полгода она жила здесь, в маминой двушке на окраине, спала на раскладном кресле, вставала в шесть, мерила давление, разводила таблетки по ячейкам пластиковой коробочки с днями недели. Своя квартира, бабушкина, на Садовой, стала чем-то вроде фотографии на холодильнике: есть, а потрогать нельзя.
Глеб остался там. Так было удобно, так они договорились. Брак расторгли ещё в марте, тихо, через ЗАГС, потому что делить им, как сказал тогда Глеб, «нечего, кроме посуды». Соня, которой было пятнадцать, переехала с Верой к бабушке, чтобы помогать. Глеб обещал съехать «как только найдёт нормальный вариант».
Нормальный вариант он, похоже, нашёл.
— Вера, — снова позвала мама. — У тебя лицо такое. Я отсюда вижу.
— Какое?
— Как у Нины. Когда ей пенсию задержали.
Вера засмеялась, потому что иначе пришлось бы делать что-то другое. Она вытерла руки полотенцем с вышитыми петухами, взяла телефон и вышла на лестничную клетку, где пахло чужой жареной картошкой и сыростью от мусоропровода.
Гудки шли долго. Глеб взял на седьмом.
— Да, Вер. Я за рулём.
— Глеб, кто вешает шторы в моей квартире?
Пауза. В трубке что-то шуршало, может, пакет, может, ткань.
— Слушай, ну давай не так, а? По-человечески. Я хотел тебе сам сказать.
— Говори.
— Это Жанна. Мы с ней… Ну, мы вместе. Уже давно, ещё с осени. Она снимала комнату у метро, там хозяйка цену подняла, а у нас пустая квартира стоит. Ты же всё равно у матери.
— У нас, — повторила Вера.
— Ну у нас, а у кого? Я там шесть лет ремонт делал. Своими руками плитку в ванной клал, ты помнишь. Ламинат кто стелил? Я и стелил.
Вера смотрела на облупившуюся краску на перилах. Зелёную, поверх синей, поверх ещё какой-то, бурой. Слои, как годы.
— Глеб. Ты ей что сказал?
— В смысле?
— Ты сказал ей, чья это квартира?
Он замолчал так надолго, что Вера подумала: связь оборвалась. А потом услышала, как он щёлкает поворотником.
— Вер, давай я вечером перезвоню. Тут камера.
И отключился.
Квартира на Садовой досталась Вере от бабушки. Не сразу, не легко, через полгода у нотариуса и очередь в регистрационную палату, но досталась. Нина Аркадьевна оставила завещание за год до смерти. Вера тогда об этом не знала.
Она вспомнила тот вечер, когда бабушка позвала её на кухню, усадила за стол под жёлтым абажуром и положила перед ней синюю картонную папку с завязками.
— Это твоё, — сказала бабушка. — Спрячешь. Не в шкаф. Наверх.
— Ба, ну что ты как в кино.
— Я не в кино. Я в жизни. А в жизни, Верочка, мужчины приходят и уходят, а стены остаются. Положи наверх, на антресоль, к ёлочным игрушкам. Туда никто не полезет, кроме тебя.
Вере было тогда тридцать четыре. Она хихикала, крутила папку в руках и думала, что бабушка начиталась газет. Глеб в тот вечер чинил в прихожей полку и насвистывал что-то из «Кино».
Ключ от квартиры бабушка всегда носила на красной ленточке, продетой в кольцо. Ленточка была от коробки с конфетами, которые дед подарил ей на серебряную свадьбу. Когда бабушки не стало, Вера так и оставила ключ на этой ленте. А второй комплект, Глебов, висел на обычном металлическом брелоке с логотипом автосервиса.
Папка пролежала на антресоли шесть лет. Вера доставала её два раза: когда регистрировала право собственности и когда делала Соне прописку. В папке лежало завещание, свидетельство о праве на наследство и выписка. Одна строчка там: «Правообладатель: Соколова Вера Андреевна». Без долей, без запятых, без второго имени.
Глеб видел эту папку? Наверное. Он вообще мало что замечал, если это не касалось машины или футбола. Он ведь и сам когда-то сказал, разглядывая квитанцию за свет: «Ну и хорошо, что на тебя, меньше бумажек».
Но это было давно. Пока он ещё не считал ламинат.
Вечером Глеб не перезвонил. Вера сидела на кухне у мамы, перед ней остывал гречневый суп, и она смотрела, как в тарелке медленно оседает укроп.
Соня пришла с тренировки в девять, с мокрыми волосами и рюкзаком, который весил, кажется, больше неё самой. Ростом она уже догнала мать, метр шестьдесят восемь, и сутулилась, как будто стеснялась каждого лишнего сантиметра.
— Мам, ты чего в темноте?
— Свет режет.
— У тебя всегда режет, когда ты что-то думаешь. — Соня включила чайник и открыла холодильник. — Есть что-нибудь, кроме бабушкиного киселя?
— Котлеты. Соня, ты папе звонила на этой неделе?
Дочь застыла с тарелкой в руках. Только на секунду. Потом поставила тарелку в микроволновку, нажала кнопку, и аппарат загудел, освещая её лицо жёлтым.
— Звонила. А что?
— Он тебе что-нибудь говорил?
— Про что?
Вера знала этот тон. Так Соня отвечала учительнице математики, когда не сделала домашку, а признаваться не собиралась. Знакомая интонация: вопрос на вопрос, чтобы выиграть время.
— Соня.
— Ну мам. — Девочка развернулась, опираясь спиной о столешницу. — Он просил не говорить. Сказал, что сам тебе скажет, что это вообще взрослые дела. Я её видела, эту Жанну. Один раз только. Ну, два. Нормальная она. Пирог пекла с капустой.
— В моей духовке?
— Мам, там духовка бабушкина ещё. Она там одна такая.
Микроволновка звякнула. Соня не стала доставать котлеты. Она стояла и смотрела на мать так, будто ждала, что сейчас что-то взорвётся, и уже заранее прикидывала, куда прятаться.
А Вера вдруг подумала: сколько ещё человек знали? Тамара Ильинична со своей лавочки, Соня с пирогом, может, кто-то из Глебовых друзей, которые заезжали за ним по субботам. Все знали. Кроме неё.
— Мам, ты злишься?
— Нет.
— У тебя ухо красное. Левое.
Вера потрогала ухо. Горячее. Она всегда краснела левым, с детства, и мама в школе узнавала по нему, кто разбил вазу.
— Ешь, — сказала она. — Остынет.
В субботу Вера поехала на Садовую. Маму оставила с сиделкой, которую оплачивала из своих отпускных, и всю дорогу в автобусе повторяла себе одну и ту же фразу: «Я только посмотрю». Семь остановок, потом пешком мимо аптеки, через двор с ржавой каруселью.
Герань и правда стояла на балконе. Вера увидела её снизу: розовую, разросшуюся, в бабушкином глиняном горшке с трещиной. На окнах висели лимонные шторы. Яркие, весёлые, совершенно не подходящие к этому дому с его облезлыми рамами и чугунными батареями.
Ключ на красной ленточке лежал в кармане. Вера сжимала его так, что бородка впивалась в ладонь.
Дверь открыла не Жанна. Дверь открыл Глеб, в домашних шортах и футболке с надписью «Лучший рыбак», которую Вера подарила ему на сорокалетие. Залысины у него за полгода продвинулись ещё на сантиметр, а под глазами набухли мешки.
— Ты чего не предупредила?
— Это моя квартира, Глеб. Я не предупреждаю, когда домой прихожу.
— Ну началось. — Он оглянулся в глубину коридора и понизил голос. — Вер, давай выйдем. На лестницу. Она в душе, не надо, чтобы…
— Чтобы что?
Из ванной доносился шум воды. Пахло в квартире иначе. Не бабушкой, не их прежней жизнью с её кофе и Глебовым одеколоном. Пахло ванилью и стиральным порошком с запахом «альпийской свежести», каким Вера никогда не пользовалась.
На вешалке в прихожей висело светлое пальто с капюшоном. Под ним стояли белые кроссовки тридцать седьмого размера. Ровно, носками к стене.
— Пойдём, — сказал Глеб и почти вытолкнул её на площадку.
Они стояли у мусоропровода, как подростки, которые прячутся покурить. Глеб тёр переносицу двумя пальцами, это был его жест с первого свидания.
— Слушай, ты пойми, — начал он. — Я ведь не на улицу её привёл. Я тут прописан.
— Прописан. Не собственник.
— Да какая разница! Ремонт я делал? Делал. Деньги вкладывал? Вкладывал. Значит, по закону мне половина.
Он сказал «значит» с таким нажимом, будто сам себя убеждал.
— Глеб, ты у юриста был?
— Зачем мне юрист? Все знают: что в браке нажито, то пополам.
— Квартира не нажита. Она наследство.
Он посмотрел на неё, и Вера увидела в его глазах что-то новое. Не злость. Растерянность человека, который давно поверил в удобную историю и забыл, что сам её придумал.
— Ты чего, выгонять нас собралась? — спросил он тихо. — Беременную женщину на улицу?
Вера не ответила. Шум воды в квартире стих. Где-то внизу хлопнула подъездная дверь, и по лестнице поднялся запах сырого снега и бензина.
Беременную.
Жанна позвонила сама, через три дня. Номер незнакомый, московский, и Вера сначала сбросила, решив, что опять банк предлагает кредитную карту.
На второй звонок она ответила.
— Вера Андреевна? Здравствуйте. Это Жанна. Ну, вы знаете. Жанна, которая… Я в вашей… В квартире.
Голос был высокий, чуть детский, с привычкой ставить точку там, где должна быть запятая. Будто каждую фразу она проверяла на прочность и отпускала, только если та выдержит.
— Слушаю.
— Я хотела извиниться. За тот день. Я не знала, что вы пришли, Глеб потом сказал. Я бы вышла. Правда.
— Зачем вы звоните, Жанна?
В трубке помолчали. Потом что-то звякнуло, и Вера узнала звук: ложка о край чашки, когда размешиваешь сахар. Кто-то сидел на её кухне и пил чай.
— Я хотела сказать, что мы не навсегда. Глеб говорит, вы с ним договоритесь. Что он вам вашу долю выплатит или как там. Я в этом не разбираюсь. Я просто… Я не хочу, чтобы вы думали, что я какая-то.
— Какую долю, Жанна?
— Ну вашу. Половину. Он говорит, вы квартиру вместе покупали, в ипотеку, ещё в двухтысячных, и он почти всё выплатил сам.
Вера опустилась на табуретку в маминой прихожей. Табуретка скрипнула. Мама за стенкой смотрела передачу про ремонт дач, и ведущий бодро объяснял, как класть сайдинг.
В ипотеку. Почти всё сам.
— Жанна, — сказала Вера, — вы сейчас на кухне сидите?
— Да. А что?
— Посмотрите наверх. Над дверью в коридор. Там антресоль.
— Вижу.
— Вы туда залезали?
— Нет. Глеб сказал, там старьё ваше. Игрушки ёлочные.
— Не залезайте пока, — сказала Вера. — Пожалуйста.
Она сама не знала, зачем это попросила. Может, хотела, чтобы правда пришла к Жанне не так. Не через пыльную папку и чужую подпись нотариуса. Может, просто тянула время, как Соня с домашкой.
— Хорошо, — сказала Жанна растерянно. — А почему?
— Потому что я сама приеду.
Кто, интересно, в этой истории должен был чувствовать себя виноватым? Вера думала об этом ночью, лёжа на раскладном кресле, под мамино неровное дыхание за стенкой.
Глеб врал. Это было понятно. Но Глеб врал всегда, по мелочи, легко: опоздал из-за пробок, хотя заезжал к брату пить пиво, купил новый спиннинг «по скидке», хотя никакой скидки не было. Вера давно перестала спорить. Это было проще, чем каждый раз уличать.
Вот и доигралась.
Она вспоминала, как они въезжали на Садовую после бабушкиной смерти. Глеб тогда носил коробки, потный, весёлый, и говорил: «Ну, Верунь, теперь заживём как люди». Потом ободрал бабушкины обои с зелёными ромбами, и под ними нашлась газета семьдесят девятого года. Он хохотал, зачитывал вслух про надои в Вологодской области.
Когда это кончилось? Не сразу. Сначала он перестал спрашивать, как у неё прошёл день. Потом начал засыпать с телефоном. Потом, в прошлом сентябре, приходить в одиннадцать и говорить «у Димки сидели», и от него пахло не пивом, а ванилью.
Вера тогда понюхала его куртку в прихожей. Постояла, прижавшись лицом к холодной синтетике. И повесила обратно.
А в январе у мамы случился инсульт.
За стенкой мама закашлялась. Вера встала, налила воды в ту самую кружку с отбитой ручкой и понесла в комнату. Мама не спала. Лежала с открытыми глазами и смотрела на полоску света из коридора.
— Не спишь, — сказала мама.
— Не сплю.
— Из-за Глеба?
— Из-за квартиры.
Людмила Петровна взяла кружку здоровой рукой, отпила, вернула. Глаза у неё были такие же, как у бабушки Нины: светло-серые, с тёмным ободком.
— Мама моя знала, — сказала она медленно. — Что он такой. Она мне говорила: «Люда, он хороший, но мягкий. А мягкие легче всех врут, потому что им себя жалко».
— Почему ты мне не говорила?
— А ты бы послушала?
Вера промолчала. Мама похлопала её по руке. Пальцы были холодные, сухие, как бумага.
— Папку не потеряла?
— Нет. Наверху лежит.
— Наверху, — повторила мама и улыбнулась половиной рта. — Это Нина правильно придумала.
Глеб приехал к ним сам, в четверг, с пакетом мандаринов и тортом «Прага» из соседнего супермаркета. Позвонил в домофон, долго мялся на пороге, вытирая ноги о коврик так старательно, будто хотел протереть его до дыр.
— Людмила Петровна, здрасьте. Как здоровье?
— Как видишь, — ответила мама из кресла.
Он прошёл на кухню, сел на табуретку, на которой три дня назад сидела Вера, разговаривая с Жанной. Положил ладони на колени. Вера заметила, что он похудел. Или просто сутулился сильнее обычного.
— Вер, я подумал, — начал он. — Ты права. Я погорячился там, на лестнице.
— Продолжай.
— Я сниму что-нибудь. До конца месяца. У Димки знакомый сдаёт однушку в Бутово, недорого. Мы съедем. Ты не волнуйся.
Вера ждала подвоха. Ждала, что он сейчас скажет «но» и начнёт про ламинат. Но Глеб сидел и молчал, разглядывая торт в прозрачной крышке.
— А Жанне ты что скажешь? — спросила она.
— Скажу, что так лучше. Что надо своё. Она поймёт, она у меня понятливая.
— Ты ей про ипотеку рассказывал.
Глеб поднял глаза. Медленно, как будто голова у него была тяжелее, чем обычно.
— Она тебе звонила?
— Звонила.
— Ну… — Он потёр переносицу. — Я не хотел, чтобы она думала, что я голодранец. Что живу на квартире бывшей жены. Мужик в сорок четыре года, без своего угла. Понимаешь?
Вера понимала. Это было хуже всего. Она понимала его так ясно, что захотелось открыть окно и подышать.
— Глеб, ей рожать когда?
— В июне. Девочка.
Она кивнула. Дочке Глебовой, Соне, было пятнадцать, и он уже сейчас, кажется, плохо помнил, в каком она классе. А тут новая девочка, новая жизнь, и всё это в бабушкиной квартире с геранью.
— До конца месяца, — сказала Вера. — Ключи оставишь Тамаре Ильиничне.
— Договорились.
Он встал, обнял её неловко, одной рукой, как обнимают дальних родственников на похоронах. От него пахло тем же одеколоном, что и шесть лет назад. Только теперь к нему примешивалась ваниль.
Когда дверь за ним закрылась, Вера села за стол и вдруг почувствовала, что плечи опустились сантиметра на три. Она и не знала, что всё это время держала их у ушей.
Всё. Решилось. Без суда, без крика.
Так она думала до понедельника.
В понедельник, в половине восьмого утра, в дверь позвонили. Вера открыла в халате, с расчёской в руке, и увидела на площадке невысокую женщину в светлом пальто с капюшоном.
Светлое каре до подбородка, острый маленький нос, веснушки на скулах, которые проступали даже сквозь тональный крем. Рост метр пятьдесят восемь, не больше. И живот, уже заметный под пальто, хотя Жанна держала руки так, будто пыталась его прикрыть.
— Простите, — сказала она. — Я адрес у Сони узнала. Мне надо с вами поговорить. Это важно. Очень.
В руках у неё был прозрачный файл с бумагами. Вера разглядела сверху синюю печать и шапку с гербом.
— Проходите, — сказала Вера. — Только тихо, мама спит.
На кухне Жанна села на краешек табуретки, не снимая пальто. Файл положила на стол и разгладила ладонью, хотя он был совершенно ровный. Вера поставила чайник и достала вторую кружку, с синими васильками.
— Я в пятницу ходила в МФЦ, — начала Жанна. — Хотела прописаться. Временно хотя бы. Мне в женской консультации сказали, что лучше по месту жительства наблюдаться, а у меня прописка в Твери, у мамы. Глеб сказал: иди, всё оформят, я согласен.
Чайник зашумел. Жанна вздрогнула от этого звука.
— А мне сказали, что нужно согласие собственника. Я говорю: вот он, Глеб Соколов, он согласен. А девушка там посмотрела в компьютер и говорит: «Соколов Глеб Викторович в числе собственников не значится». И распечатала мне выписку. За деньги. Я даже не поняла сначала, что покупаю.
Она подвинула файл к Вере. Вера и так знала, что там. Одна строчка. Без долей, без запятых.
— Я в субботу полезла на антресоль, — сказала Жанна. — Простите. Вы просили не лезть. Но я уже не могла. Там папка синяя. И завещание. И я сидела на полу в коридоре до двух ночи, а Глеб спал и храпел. И я думала: кто я вообще такая? Я где живу?
Она говорила ровно, без слёз. Только пальцы всё время теребили край капюшона, наматывали шнурок на указательный, разматывали, наматывали снова.
Чайник щёлкнул и выключился. В тишине стало слышно, как тикают мамины часы в комнате.
— Он сказал, что съезжает, — произнесла Вера. — До конца месяца. Он вам говорил?
— Нет.
— Нет?
— Он мне сказал, — Жанна сглотнула, — что вы согласились продать ему свою половину. Что он кредит берёт. Что в июне, к родам, квартира будет наша. Он мне в пятницу вечером это сказал. Уже после МФЦ. Я ему выписку показала, а он говорит: «Это ошибка в базе, у них там вечно бардак». И пошёл спать.
Вера налила кипяток в обе кружки и забыла положить пакетики. Две кружки горячей воды стояли на столе, от них поднимался пар.
Ошибка в базе.
В четверг он сидел на этой кухне и обещал однушку в Бутово. В пятницу говорил Жанне про кредит. Кому из них он врал? Или обеим сразу, с одинаково честными глазами?
— Жанна, — сказала Вера. — Вы где работаете?
— В салоне. Маникюр. Сейчас в декрет скоро, но пока работаю. Мне на ногах долго тяжело.
— А комнату свою у метро вы сдали?
— Я её не снимала уже. Хозяйка другим отдала. Глеб сказал: зачем платить, если у нас своя есть.
Своя. Они все говорили «своя», «наша», и каждый имел в виду что-то другое.
Вера взяла кружку с отбитой ручкой, обхватила её двумя ладонями. Горячо. Почти больно.
— Я не знаю, что мне делать, — сказала Жанна. Первый раз за весь разговор голос у неё треснул. — Я не хочу вас выгонять из вашего дома. Я не хочу, чтобы меня выгоняли. Я просто хочу понять, где правда.
— Правда на антресоли, — ответила Вера. — Вы её уже видели.
Юрист, к которому Вера записалась в тот же день, принимал в полуподвале на соседней улице. Тамара Сергеевна, Тамарина двоюродная сестра, как сообщила по телефону соседка, «очень толковая женщина, она моего зятя от кредита отбила».
Толковая женщина оказалась маленькой, круглой, с очками на цепочке и привычкой постукивать ручкой по зубам, когда думает.
— Наследство, полученное в браке, это личная собственность, — сказала она, пролистав документы. — Статья тридцать шестая Семейного кодекса. Делу конец.
— А ремонт? Он говорит, что вкладывался.
— Если бы он квартиру перестроил так, что она в цене выросла в разы, тогда можно было бы спорить. Плитка и ламинат на такое не тянут. Он после расторжения брака кто вам? Бывший член семьи собственника. Права пользования за ним по закону не сохраняется. Можете требовать выселения через суд.
— А женщина? Его новая жена?
Юрист сняла очки, и они повисли у неё на груди, покачиваясь.
— Она у вас вообще никак не значится. Ни прописки, ни договора. Её туда пустил человек, у которого самого прав нет. Тут и спорить не о чем.
Вера кивнула. Всё было ясно, просто и законно, как таблица умножения. Почему же ей не становилось легче?
— Вас что-то смущает, — сказала Тамара Сергеевна, разглядывая её поверх стола.
— Она беременна.
— Это человеческий вопрос, а не юридический. Человеческие вопросы я не решаю, я их только подсвечиваю. — Юрист постучала ручкой по зубам. — Хотите совет не как юрист? Не тяните. Чем дольше человек живёт в квартире, тем больше он считает её своей. Даже если по бумагам там пусто.
Соня подслушивала. Вера поняла это по тому, как дочь слишком громко гремела тарелками, когда мать вернулась и стала рассказывать маме про юриста.
Вечером Соня пришла к ней на раскладное кресло. Села в ногах, обхватив колени, как в детстве, когда ей снились кошмары.
— Мам, ты папу выгонишь?
— Он сам обещал уехать.
— Он тебе обещал. А Жанне обещал другое. Я слышала, как она плакала по телефону. Она бабушке Тамаре звонила, а у той громкая связь, я как раз мимо подъезда шла.
Вера смотрела на дочь. Пятнадцать лет. Худые колени, обкусанные ногти, волосы собраны в небрежный пучок, из которого торчит карандаш. Когда она успела стать такой взрослой?
— Соня, а тебе как бы хотелось?
— Мне? — Дочь удивилась так искренне, что Вера почувствовала укол. Её не спрашивали. Никто не спрашивал. — Я не знаю. Я хочу домой. Там мой стол. Там у меня на обоях под кроватью написано, что я Мишку из седьмого «Б» люблю. Только никому не говори.
— Не скажу.
— И я не хочу, чтобы маленькая родилась где-то в чужой квартире в Бутово, где хозяин злой. Она же моя сестра. Ну, наполовину.
Вера положила руку на дочкину макушку. Волосы пахли хлоркой из бассейна и яблочным шампунем.
— Наполовину, — повторила она.
— Мам. А папа плохой?
Вера думала долго. За стенкой мама вздохнула во сне, и пружины кровати скрипнули.
— Папа слабый, — сказала она. — Это не одно и то же. Но иногда получается так же больно.
Она прикусила язык на слове «получается», будто споткнулась о него.
В субботу Вера поехала на Садовую с синей папкой в сумке. Копией, оригинал Жанна вернула на антресоль, к ёлочным игрушкам, бережно, как музейный экспонат.
Семь остановок. Аптека. Карусель во дворе, на которой уже сидели двое малышей в одинаковых красных комбинезонах.
На лавочке у подъезда курила Тамара Ильинична, хотя бросила, по её словам, в две тысячи десятом.
— Он дома, — сказала она, не здороваясь. — С утра не выходил. Она утром за хлебом бегала, бледная, как стенка. Верочка, ты уж там это. Без рукоприкладства.
— Тамара Ильинична, когда я кого била?
— Ты нет. А Нина Аркадьевна твоя однажды своего Аркашу сковородкой по уху. За дело, правда.
Вера засмеялась и вошла в подъезд. Лестница пахла кошками и чьими-то пирогами. Может быть, Жанниными. Ключ на красной ленточке она держала в руке всю дорогу до третьего этажа.
Открыла сама. Своим ключом. Замок щёлкнул легко, как будто узнал руку.
В прихожей стояли белые кроссовки, носками к стене. На кухне горел свет. За столом сидели двое, а между ними лежала выписка в прозрачном файле.
Глеб поднял голову и не сказал ничего. Жанна встала, неловко, держась за край стола.
— Сидите, — сказала Вера. — Не вставайте.
Она сняла куртку, повесила её на крючок рядом со светлым пальто. Прошла на кухню. Бабушкин абажур был на месте, только лампочку поменяли на холодную, белую, и от этого кухня казалась операционной.
На подоконнике стояла её кружка. Та, домашняя, с отбитой ручкой, парная к маминой. Их когда-то было две, бабушка купила набор на ярмарке. Одну Вера увезла к маме, а вторую забыла. В ней стояли зубочистки.
— Глеб, — сказала Вера, садясь. — В четверг ты мне обещал съехать. В пятницу ты обещал Жанне кредит. Я хочу понять, ты сегодня что пообещаешь?
Он усмехнулся, криво, одним углом рта.
— Ты как прокурор.
— Я как собственник. Отвечай.
— А что отвечать? — Он развёл руками. — Вы тут обе меня судите. А я, между прочим, хотел как лучше. Чтобы всем было хорошо. Тебе спокойно у матери, Жанне крыша, ребёнку дом.
— За мой счёт.
— Да что тебе эта квартира! Ты тут полгода не была!
— Я тут не была, потому что мама не может сама дойти до туалета, — сказала Вера тихо.
Она говорила тихо, и Глеб замолчал. Жанна смотрела в стол. На скатерти, бабушкиной, клетчатой, Вера разглядела новое пятно, от свёклы, и почему-то это пятно задело её сильнее, чем лимонные шторы.
— Я с юристом говорила, — продолжила Вера. — У тебя здесь никаких прав, кроме прописки. Прописку я сниму через суд, если ты сам не выпишешься. Это месяц, два. Ты знаешь.
— Знаю, — буркнул Глеб.
— Откуда?
Он не ответил. Встал, подошёл к окну и стал смотреть во двор, на карусель, на красные комбинезоны. Плечи у него дрожали, мелко, будто от холода.
— Ты знал, — сказала Жанна. Не вопросом. Утверждением. — Ты всё знал с самого начала. Ты не ошибся, ты не забыл. Ты знал, что она собственник, и всё равно мне врал.
— Жанка…
— Не называй меня так. Я тебе сто раз говорила.
Она поднялась, теперь уже не держась за стол. Невысокая, круглая, с веснушками, с тем самым шнурком от капюшона, который она наматывала на палец. Только сейчас пальцы не двигались. Лежали на животе неподвижно.
— Я рядом с тобой сидела в МФЦ, — сказала Жанна. — Ты ждал в машине. Ты не зашёл. Я ещё подумала, что ты стесняешься очередей. А ты знал, что мне откажут. Ты просто надеялся, что я не пойму, что мне там сказали.
Глеб повернулся. Лицо у него было мокрое. Вера никогда не видела, чтобы он плакал. Даже на похоронах свекрови он стоял с каменным лицом и только потом, в машине, долго не заводил мотор.
— Я не знал, как сказать, — произнёс он. — Я думал, сначала устроимся, а потом… Потом как-нибудь. Вера ведь не злая. Я думал, она поймёт. Ну куда она денется.
Куда она денется.
Вера услышала это и вдруг почувствовала, как внутри что-то встаёт на место. Не обида, не злость. Что-то спокойное и твёрдое, как ключ, повёрнутый в замке до упора.
Восемнадцать лет брака. Восемнадцать лет она была женщиной, которая «никуда не денется».
Она долго молчала. Кухонные часы, новые, белые, Жаннины, тикали над дверью. Где-то в комнате играло радио, едва слышно.
— Глеб, — сказала Вера наконец. — Ты сегодня собираешь вещи и уезжаешь. К Димке, к брату, в Бутово, куда хочешь. Сегодня. Ключ оставляешь на столе.
— А Жанна?
— А Жанна остаётся.
Оба посмотрели на неё. Глеб с открытым ртом, Жанна с недоверием, какое бывает у детей, которым неожиданно разрешили не идти в школу.
— Я не понимаю, — сказала Жанна.
— До родов и два месяца после, — сказала Вера. — Живёте здесь, платите за свет и воду, больше ничего. Я пишу вам договор безвозмездного пользования, на бумаге, как положено, с датой окончания. Чтобы вы знали точно, где живёте и до какого числа. Без сказок.
— Зачем вам это? — Жанна покачала головой. — Я вам никто.
Вера пожала… нет. Вера посмотрела на свою кружку на подоконнике, с зубочистками, с отбитой ручкой.
— Мне бабушка однажды сказала, что мужчины приходят и уходят, а стены остаются, — ответила она. — Я тогда смеялась. А сейчас думаю: стены остаются для того, чтобы под ними кто-то мог родиться. Не на съёмной однушке у злого хозяина.
— Ты ей мою квартиру отдаёшь? — спросил Глеб хрипло.
— Твоей квартиры здесь нет. И никогда не было.
Он стоял у окна и ещё что-то хотел сказать, Вера видела по тому, как шевелились губы. Но не сказал. Пошёл в комнату, и через минуту оттуда донёсся звук молнии на большой спортивной сумке.
Жанна села обратно. Медленно, тяжело, и только теперь заплакала. Беззвучно, отвернувшись к стене, вытирая лицо рукавом свитера.
Вера налила воды в чайник. Включила. Достала из шкафа два пакетика ромашкового чая, потому что знала: обычный Жанне сейчас нельзя. Откуда знала? Сама когда-то носила Соню и пила эту ромашку литрами.
— Сонька ваша, — сказала Жанна сквозь слёзы. — Она мне позавчера сказала: «Ты не бойся, мама нормальная». Я тогда не поверила.
— А сейчас?
Жанна вытерла нос. Улыбнулась, криво, мокро.
— Сейчас не знаю, кто из вас нормальнее. Вы или она.
Глеб уехал в шесть вечера. Стоял в прихожей с сумкой на плече, переминался, смотрел на свои ботинки. Брелок с логотипом автосервиса лежал на тумбочке, рядом с Жанниными варежками.
— Вер, — сказал он. — Ты меня ненавидишь?
— Нет.
— А что тогда?
Вера задумалась. Честно задумалась, потому что он впервые за много лет спросил о том, что она чувствует.
— Мне тебя жалко, — сказала она. — И Соне позвони. Она в седьмом классе Мишку какого-то любила. Ты не знал. А она скоро в десятый пойдёт.
Он кивнул. Открыл дверь. На площадке пахло сырым снегом, и в проёме видно было, как на лестничном окне тает наледь, стекая мутными дорожками.
Дверь закрылась мягко. Без хлопка.
В июне Тамара Ильинична снова позвонила. Вера в это время стояла у маминой плиты и варила щи, а мама сидела на табуретке у окна и чистила картошку здоровой рукой, придерживая клубень коленом. Врачи говорили, что такой прогресс после инсульта бывает редко, и мама гордилась этим, как медалью.
— Верочка, родила, — сообщила соседка. — Девочку. Три четыреста. Я ей пелёнки отдала, у меня от внучки остались, байковые. Она говорит, назовёт Ниной.
Вера замерла с половником над кастрюлей. Пар оседал на лице, на ресницах, и пахло лавровым листом и капустой.
— Ниной?
— Ниной. Говорит, в честь хозяйки дома. Я, говорит, ей обязана, хоть и не знала её никогда. Ты ведь не против?
Вера посмотрела на маму. Мама положила нож, услышав имя, и смотрела на неё своими светло-серыми глазами с тёмным ободком.
— Не против, — сказала Вера.
В конце августа, ровно в срок, указанный в договоре, Жанна оставила ключи у Тамары Ильиничны. Сама Вера не поехала встречать. Не хотела, чтобы это выглядело как приёмка товара.
На Садовую она приехала через два дня, вместе с Соней и мамой. Мама поднималась по лестнице сорок минут, держась за перила и за Сонин локоть, и на каждой площадке останавливалась, чтобы отдышаться и сказать что-нибудь ехидное про лифт, которого в этом доме не было с самой постройки.
Квартира встретила их запахом ванили. Слабым, выветрившимся, но всё ещё живым. Лимонные шторы Жанна оставила. На кухонном столе лежала записка, написанная круглым почерком, с сердечком над «и»:
«Вера Андреевна, спасибо. Шторы вам. Скатерть я отстирала, пятно от свёклы почти не видно. Герань поливала. Глеб платит алименты на Нину, на Соню тоже, я проверила. Мы сняли комнату у моей подруги в Химках, хозяйка добрая. Кружку вашу я не трогала. Ж.»
Соня ушла в свою комнату, легла на пол и полезла под кровать проверять надпись на обоях. Оттуда донёсся сдавленный смех. Мама села в кресло у окна, и солнце из-за лимонных штор сделало её лицо совсем молодым, золотистым.
Вера стояла на кухне.
На подоконнике стояла её кружка с отбитой ручкой. Без зубочисток, вымытая, ручкой к стене. А рядом, на красной ленточке, лежал второй ключ, Глебов. Брелок с логотипом автосервиса Жанна, видимо, сняла и выбросила. А ленточку где-то нашла. Такую же красную, от коробки с конфетами.
Вера взяла этот ключ и долго держала его на ладони. Лёгкий. Тёплый от солнца.
Потом поставила чайник, достала из сумки мамину кружку, парную, с таким же сколом, и поставила обе рядом. Первый раз за шесть лет они стояли вместе.
Наверху, на антресоли, к ёлочным игрушкам, она положила синюю папку обратно. Туда, куда велела бабушка.
Чайник закипел. Вера налила воду в обе кружки и, подумав, позвала из комнаты маму.
