— А теперь взяли свои чемоданы и вышли из моей квартиры, — говорю я спокойно. — Обе.
Но это будет потом, в ноябре, когда с Волги потянет ледяной крупой. А пока на дворе конец сентября, Кострома пахнет мокрой листвой, и я сижу на полу мастерской, разложив перед женой семь крашеных медведей.
— Яркие какие, — Марина берёт одного, вертит в пальцах. — Я бы сказала, кричащие.
— Нравится?
— Необычно, — она ставит медведя обратно. — Глеб, а почему у него лапа синяя?
— Потому что ребёнку нужна синяя лапа, — смеюсь я. — Взрослому нужна бежевая. Взрослый хочет слиться со стеной.
— Это ты сейчас о чём?
— Посмотри на детскую площадку. Там все цветные: красные шапки, жёлтые сапоги. А в автобусе одни серые куртки.
— Так практично же, — пожимает плечами жена.
— Это не практичность, Марина. Это капитуляция.
Она садится рядом на коврик, подтягивает колени. Я вижу, как в её глазах мелькает что-то тёплое, почти забытое.
— Ты всегда такой был? С деревяшками?
— Дед был. Он точил на станке лошадок, а я их красил гуашью, пока меня не выгоняли мыть руки.
— И ты теперь кормишься лошадками.
— Я теперь делаю детям первое впечатление о мире, — говорю я. — Мир у них начинается с того, что лежит в ладони.
— Красиво сказал.
— Я вообще иногда говорю красиво. Редко, но метко.
Она улыбается, кладёт голову мне на плечо, и в эту минуту мне кажется, что всё хорошо. Квартира у нас трёхкомнатная, бабушкина, досталась мне по завещанию ещё до брака. Мастерская — бывшая кладовая-комнатка с окном на тополь.
— Глеб.
— М?
— А большие деньги они когда будут?
— Когда подпишут серию, — отвечаю. — Я жду ответ от «Тополиной почты», это московские.
— Ждёшь ты уже год.
— Год — это мало. Деду было шестьдесят, когда его лошадку взяли в музей.
Она молчит. За окном ветер гонит жёлтый лист по жестяному отливу, и звук у него сухой, неприятный.
***
На следующий день Марина едет к матери на Калиновскую. Галина Тимофеевна тридцать лет отработала завскладом, вышла на пенсию, но до сих пор ходит через день отмечать накладные.
— Ну, как там твой строгальщик? — спрашивает она дочь.
— Работает.
— Балуется, — поправляет Галина Тимофеевна.
Это мне Марина сама потом перескажет, слово в слово, в запале, думая, что уязвит.
— Мам, ему нравится.
— На «нравится» хлеб не намажешь. Мужик должен приносить, а не выстругивать.
— Он приносит. Немного.
— Немного — это не мужик, это увлечение, — мать стучит пальцами по клеёнке. — Я вижу, сама ты с ним не сладишь.
— Мам, не лезь.
— Придётся влезть, — говорит она. — Для твоего же блага.
Вечером, после ужина, жена подсаживается ко мне и гладит меня по руке. Я уже по этому жесту понимаю: будет просьба, и она мне не понравится.
— Глеб, мама поживёт у нас недельку.
— Зачем? — спрашиваю я.
— К ней тётя Зоя приехала. С Тимошкой, с внуком. У Зои с мужем разлад.
— А Тимофею сколько?
— Шесть. В подготовительный пошёл, — Марина говорит быстро, не глядя на меня. — Им надо где-то спать, мама уступит комнату.
Я молчу и смотрю на потолок. Потолок я расписал сам: не белый, а небо с облаками, их семнадцать штук, и каждое — по памяти.
— Неделю, — повторяю я.
— Ровно неделю.
— Хорошо, — говорю. — Только у меня одно условие: мастерская остаётся мастерской.
— Глеб, ну ты сам подумай. Где мама будет спать?
— В зале.
— Неприлично.
Вот так мои ящики с заготовками переезжают в спальню, а станок — на застеклённый балкон, где к октябрю будет плюс шесть.
— А работать я где буду? — спрашиваю.
— На кухне, — отвечает жена. — Ночью кухня свободна.
Я переношу банки с колером, кисти, наждак, тряпьё. Обои в мастерской я клеил сам: жирафы, лианы, облезлая обезьяна с бананом. Цветы в горшках — семь штук, герань бабушкина, ей больше лет, чем нашему браку.
— Герань вынеси, — говорит Марина с порога. — У мамы аллергия.
— На герань?
— На всё, что пахнет.
К вечеру приезжает Галина Тимофеевна. С двумя огромными клетчатыми баулами и коробкой.
— Ого, — говорю я. — Это на неделю?
— Я запасливая, — отвечает тёща.
Она здоровается со мной кивком, проходит в мастерскую и останавливается посреди комнаты.
— Батюшки, — тянет она. — Это что за зоопарк?
— Это обои.
— Это ужас. Жирафы в квартире взрослого мужчины.
— Галина Тимофеевна, это моя рабочая комната.
— Была твоя, — говорит она и ставит баул на мой стол.
***
К середине октября становится ясно, что никто никуда не уезжает. Тёща приходит со склада в два, переодевается в халат и открывает дверь спальни без стука.
— Ну и чем занимаемся?
— Крашу, — отвечаю я.
— Ты же вроде мастер. Делал бы мебель, табуретки. Кухни люди заказывают, деньги платят.
— Я делаю игрушки.
— Это не работа, Глеб. Это ковыряние.
Я кладу кисть на край банки и поворачиваюсь к ней вместе со стулом.
— Скажите, вы в дереве разбираетесь?
— Я в жизни разбираюсь, — отвечает она.
— Это ценный навык. Но порода у липы и у бука разная, и усушка разная.
— Не умничай. Ты год на шее у моей дочери.
— Я плачу коммунальные и закупаю продукты, — говорю ровно. — И живём мы в моей квартире, причём бесплатно.
— Пока в твоей, — бросает она и уходит на кухню.
Вечером Марина приходит с работы, и мать встречает её в прихожей с полотенцем на плече.
— Он ужин не приготовил.
— Я ставлю ужин в шесть, у нас так заведено, — говорю из комнаты.
— Я в два проголодалась!
— Купите йогурт.
— Глеб, — Марина снимает ботинки. — Ну зачем ты с мамой так?
— А как с ней?
— По-человечески.
— По-человечески — это когда стучатся в дверь, — отвечаю. — Я этому с пяти лет обучен.
Тёща громко вздыхает и гремит крышкой. Жена садится на табурет и трёт глаза.
— Глеб, может, тебе всё-таки на завод? На «Мотордеталь» берут.
— У меня есть занятие.
— Это хобби.
— Это ремесло, Марина. Ты второй год сидишь на телефоне в автоколонне, я же не говорю, что ты балуешься.
— Я приношу восемьдесят, — тихо говорит она.
— А я тридцать плюс крыша над головой, которую не надо снимать за двадцать пять, — говорю я. — Посчитай.
— Не считай чужое! — вмешивается тёща из кухни.
— Я считаю своё, — отвечаю.
Через два дня ко мне приходит Инна. Мы познакомились на ярмарке в Красном-на-Волге: она делает текстильных кукол и хочет научиться резать деревянную основу. Берёт уроки, платит по тысяче за занятие.
Ровно в два поворачивается ключ. Галина Тимофеевна снимает пальто, заглядывает в зал и замирает.
— Это кто?
— Это Инна. Моя ученица.
— Ученица, — повторяет тёща с такой интонацией, будто пробует уксус.
— Здравствуйте, — говорит Инна и встаёт.
— Здравствуйте-здравствуйте. Жена на смене, а у него ученица.
— Галина Тимофеевна, — я поднимаюсь. — Вы в моём доме и при моём госте. Извинитесь.
— Я правду говорю.
Инна краснеет, быстро собирает тряпичные выкройки и уходит, бормоча что-то про автобус. Я закрываю за ней дверь и поворачиваюсь.
— Вы только что выгнали из дома человека, который платит мне деньги.
— Ой, деньги! Тысяча рублей!
— Четыре тысячи в месяц. На ваши лекарства, кстати, уходит две.
— Нахал, — говорит она.
— Экономист, — отвечаю.
***
В субботу тёща объявляет за столом:
— Я со склада ушла. Насовсем.
— Поздравляю, — говорю. — А жить где будете?
— Здесь. Буду дочери помогать по хозяйству, порядок наводить.
— Какой порядок? — Я оглядываю кухню. — Полы я мою в среду и в воскресенье. Пыль — по пятницам. Окна мыты в сентябре.
— Мама хочет как лучше, — вставляет Марина.
— Мама хочет жить в моей квартире, — говорю я. — Это разные намерения.
— Глеб!
— Что «Глеб»? Я назвал вещи своими именами.
С утра начинается телевизор. Ток-шоу на весь коридор: кто кого обманул, кто чей ребёнок, кто кому не родня.
— Сделайте тише, пожалуйста.
Она делает тише. Через десять минут звук возвращается.
— Галина Тимофеевна. Я работаю.
— Я не могу в тишине, у меня мысли нехорошие.
— Сходите в парк. Там Волга, пароходы.
— Это тебе надо сходить! Сидит дома, как сыч.
Я ухожу в спальню и закрываю дверь. Сквозь дверь слышно, как ведущий кричит «а теперь результаты теста».
Ночью я работаю. Ночь — моё время: тишина, лампа, запах липовой стружки и спирта. К пяти утра у меня готовы два медведя и заяц-свистулька. Я ставлю их на шкаф сохнуть и ложусь, когда Марина уже застёгивает пальто.
Вечером тёща докладывает:
— Он весь день дрых.
— Я работал всю ночь, — отвечаю. — Потому что днём у нас в доме телестудия.
— Глеб, так нельзя, — говорит Марина. — Нормальные люди спят ночью.
— Нормальные люди не живут вчетвером в трёшке по чужому приглашению.
— Втроём, — поправляет она.
— Пока втроём.
Она бледнеет и поднимает на меня глаза.
— Ты на что намекаешь?
— Я спрашиваю: когда тётя Зоя помирится с мужем?
— Она не торопится, — говорит тёща.
Утром я нахожу в старой записной книжке номер Зои Тимофеевны. Трубку снимают сразу.
— Зоя Тимофеевна, здравствуйте, это Глеб.
— Глебушка! Как хорошо, что позвонил!
— Я хотел спросить, как вы устроились в Костроме.
— А я не в Костроме, — смеётся она. — Я в Сандогоре, где же мне быть. Картошку убрали, баню топим.
— А с мужем у вас как?
— Да храпит на печи. А что случилось-то?
— А Тимофей?
— Тимошка в садик бегает, шесть лет, весь в деда.
Я кладу трубку и минут пять смотрю в стену.
Вечером, когда все за столом, я спрашиваю:
— Галина Тимофеевна, как там ваша сестра? Помирилась?
— Куда там, — вздыхает тёща. — Плачет каждый день.
— Врёте, — говорю я. — Зоя Тимофеевна в Сандогоре, картошку выкопала, Тимофей в садике. Я звонил.
За столом тишина. Марина смотрит в тарелку.
— Ты знала?
— Глеб…
— Ты знала, Марина?
— Мама хотела как лучше, — выговаривает она.
— То есть вы вдвоём придумали историю с разводом, чтобы поселить её здесь и выдавить меня из мастерской.
— Чтобы ты взялся за ум! — не выдерживает тёща. — Мужик должен приносить!
— Мужик должен дать крышу над головой и полный холодильник, что я и сделал, — отвечаю я. — Остальное — детали.
***
Ноябрь приходит сразу со снегом. Я работаю на кухне, под лампой, рядом стынет чай в кружке с отбитой ручкой.
В дверях возникает тёща.
— Нечего тут сопли разводить.
— Уйдите, пожалуйста.
— Что?
— Выйдите из кухни, — говорю я громче. — Это просьба, вторая и последняя.
Влетает Марина.
— Извинись перед мамой!
— За что?
— За тон!
— Марина, — я откладываю нож. — Твоя мать неделю назад сказала моей ученице, что я вожу женщин. Твоя мать врала про сестру. Какой тон ты хочешь?
— Ты просто ищешь повод!
— Повод ищет тот, кто собирался съехать через неделю и остался на полтора месяца.
Жена стоит, сжав кулаки, и вдруг выпаливает:
— В понедельник пойдёшь на «Мотордеталь». Иначе я не знаю, как мы дальше.
— Хорошо, — говорю. — Я подумаю, как мы дальше.
В четверг я уезжаю в Ярославль на ярмарку. Возвращаюсь в восемь вечера, захожу в спальню — и не нахожу на подоконнике свой ящик. Ни колеров, ни кистей, ни лака, ни резцов деда с клеймом «С.Е.».
— Где? — Я выхожу в зал. — Где мой ящик?
Тёща смотрит телевизор и не поворачивает головы.
— На помойке.
Я не говорю ни слова. Натягиваю куртку, беру фонарик и иду во двор. Снег валит косо, баки стоят у гаражей, три штуки, и в них месиво из картона и очисток.
— Потеряли что? — спрашивает женщина с пятого этажа, Вера Павловна, с пакетом в руке.
— Инструмент выбросили. Дедовский.
Она ставит пакет на снег, надевает перчатки и молча начинает разбирать вместе со мной. Через двадцать минут она вытягивает из-под коробок знакомый свёрток.
— Это не ваше, случаем?
— Моё, — говорю я, и голос у меня садится.
Резцы целы. Два колера разбиты, лак вытек, кисти в кофейной гуще. Я несу свёрток домой, как ребёнка.
— Вы лгунья, — говорю я тёще, раскладывая резцы на столе. — Лгунья и завистливая женщина.
— Да как ты смеешь! — Она вскакивает.
В прихожей щёлкает замок: Марина со смены.
— Извинись перед мамой! — с порога.
— Пусть твоя мать съезжает.
— Моя мама никуда не поедет!
— Тогда поедешь ты с ней, — говорю я и иду в спальню.
Достаю из кладовой пакеты, складываю её свитера, фен, коробку с кремами, две косметички, плед, который она привезла от матери. Потом — тёщины баулы.
— Что это? — Марина стоит в дверях.
— Ваши вещи. Вы переезжаете на Калиновскую.
Она смеётся. Смех короткий, недоверчивый.
— Глеб, это наша квартира.
— Нет милочка. Это моя квартира. Бабушкино завещание. Ты здесь прописана не была. Хочешь — посмотри выписку, она в папке у окна, зелёная.
— Ты меня выгоняешь?!
— Я прошу вас обеих покинуть квартиру. Если через час вы будете здесь — я вызываю полицию и пишу заявление о порче имущества. Резцы с клеймом, год тысяча девятьсот шестьдесят первый, оценка у эксперта — сто двадцать тысяч.
Тёща бледнеет и начинает суетливо застёгивать баул.
— Глеб, — Марина хватает меня за рукав. — Ты не можешь так. Я твоя жена.
— Ты была моей женой, когда говорила «необычно», — отвечаю я. — А потом ты стала дочерью своей матери. Это тоже уважаемая должность, но в другом доме. И я так понял тебе нужен не я, а деньги, по этому гнала на завод.
— А если я откажусь от неё?
— Поздно, Марина. Ты полтора месяца выбирала и выбрала мамашу.
— Мы же столько вместе.
— Год и три месяца. Из них полтора месяца я спал в комнате со станком.
Тёща волочит баул в коридор и шипит:
— Неисправимый.
— Непрогибаемый, — поправляю я.
Марина выносит пакеты на площадку, оборачивается уже с лестницы:
— Ты пожалеешь. Останешься один со своими деревяшками.
— Я останусь дома, — говорю. — А это, поверь, редкая роскошь.
Дверь закрывается. Я стою в прихожей и слышу, как внизу хлопает подъездная.
Квартира оглушительно тихая. Я затаскиваю с балкона станок обратно в мастерскую, возвращаю на подоконник бабушкину герань. Потом сажусь на пол посреди комнаты, прямо под обезьяной с бананом, и минут десять просто дышу.
Потом беру тряпку. Мою полы, протираю станок, выношу четыре пакета мусора. К полуночи в доме порядок, какого не было с сентября.
Ставлю лампу, достаю липовую заготовку и дедовский резец. Стружка ложится на стол тонкой спиралью, пахнет мёдом и летом.
Через три недели приходит письмо из «Тополиной почты». Серия «Волжские зверята» — двадцать четыре позиции, пилотный тираж восемь тысяч, аванс, роялти, договор на два года.
В январе мои медведи стоят в витрине на Советской, и девочка в красной шапке тычет варежкой в синюю лапу. Я стою за стеклом и улыбаюсь как дурак.
В феврале я беру из приюта таксу — старую, с седой мордой, её зовут Буся. Она спит на стружках и чихает.
А в марте звонит телефон, и на экране высвечивается номер, который я так и не удалил.
