Арсений вошёл в квартиру так, как входят победители: широко, громко, с пакетом, из которого торчала золотая фольга.
— Вероника! Бросай свои силиконы, у нас праздник! 🎉
Вероника отложила форму для отливки накладного носа — завтра съёмка, актёру нужен сломанный хрящ и три рубца. Она вытерла пальцы о фартук и вышла в коридор.
— Какой праздник? У тебя день рождения в марте.
— У меня каждый день теперь день рождения, — Арсений поставил бутылку на тумбу. — Сто двадцать тысяч. За одиннадцать дней. Сто. Двадцать. Тысяч.
— Откуда?
— Оттуда, где люди не поверяют весы на элеваторах, а зарабатывают головой.
Она смотрела на него долго. Арсений был красивый в тот вечер, честное слово, красивый: глаза блестели, плечи развернулись, даже сутулость куда-то делась.
— Сеня, ты играешь на бирже?
— Не играю. Работаю. Это система. У меня стратегия. У меня график, у меня дисциплина. Я три месяца учился.
— У кого?
— У людей, которые знают. Ника, ты не понимаешь. Ты всю жизнь лепишь чужие лица из пластика, а я делаю нам будущее.
— Я лицами кормлю нас уже не один год, — спокойно сказала она. — И квартиру эту я получила от бабушки, тоже не на бирже.
— Вот! — он поднял палец. — Вот поэтому я и начал. Чтобы ты наконец перестала мне про квартиру напоминать.
— Я напоминаю первый раз нашего брака.
Он засмеялся и пошёл за бокалами. Вероника вернулась к носу, но пальцы уже работали медленнее, чем надо.
Полгода он был на высоте. Он рассказывал про плечо, про маржу, про «мой брокер», про «ребята в чате». Он купил часы, которые не умел носить, и куртку, в которой не умел ходить.
— Ника, ты пойми, деньги любят смелых. Трусы сидят на вкладе под копейку и гордятся.
— Трусы потом спят ночами.
— Я сплю прекрасно.
Он врал. Он вставал в три, в четыре, уходил на балкон с телефоном и возвращался серым. Вероника видела это, но молчала — она вообще не любила лезть туда, куда её не звали.
А в феврале он перестал говорить о бирже вообще.
Арсений сидел на краю кровати и считал в восьмой раз. Цифры не менялись: один миллион четыреста восемьдесят тысяч. Один платёж он внёс — тридцать девять с мелочью, снял с карты, которую держал на отпуск. Второй надо вносить через двадцать шесть дней.
Кредит он взял в октябре. Под залог ничего не брал — дали под чистый доход, он же официальный, он же метролог с разрядом, у него справка красивая. Он даже гордился тогда: вот как ко мне банк относится.
Залил всё в позицию с плечом. Рынок дёрнулся не туда. Потом ещё раз. Потом его просто вынесло, как мешок с элеваторной ленты.
— Ладно, — сказал он вслух пустой комнате. — Ладно. Варианты есть.
Вариантов было четыре, и он честно их перебрал.
Продать машину — его машина стоила триста, и то если долго торговаться. Взять второй кредит — после первого ему уже никто не даст, он проверял. Попросить у Германа — Герман сам полгода чинит зубы в рассрочку. Сказать Веронике.
Последнее он вычеркнул сразу. И поехал к матери.
Лидия Романовна открыла дверь в халате и бигуди, хотя шёл второй час дня.
— Сеня? Ты почему не предупредил, у меня беспорядок.
— Нормально всё, — он прошёл, сел.
Мать смотрела на него внимательно. Она всегда читала сына быстрее, чем он сам успевал придумать версию.
— Что случилось? Говори сразу, не тяни.
— Да ничего такого. Временные сложности. Вложился в один инструмент, рынок повёл себя… нестандартно.
— По-русски.
— Я должен банку. Миллион четыреста восемьдесят.
Лидия Романовна медленно села напротив. Помолчала, потом сложила руки на коленях.
— Сколько-сколько?
— Полтора почти.
— А зачем ты их брал?
— Чтобы заработать. Для семьи. Я не на себя тратил, я не в казино сидел.
— Казино, Сеня, бывает разное, — сказала мать. — Оно не обязательно с рулеткой.
Он молчал. Потом начал — издалека, как учили в тех самых чатах.
— Я думал… У тебя машина стоит под окном. Ты на ней третий год не ездишь, аккумулятор дохлый, страховку платишь зря.
— Езжу. В поликлинику.
— До поликлиники четыре остановки.
— У меня колено, — отрезала она.
Он кивнул, выждал и зашёл с другой стороны.
— И дача. Ты сама говорила, что тяжело стало. Шесть соток, дом бревенчатый, свет есть, подъезд асфальтированный. Там сейчас хорошие деньги дают. Миллион двести, может, больше.
Лидия Романовна взяла пульт, выключила телевизор, который и так работал без звука.
— Сеня.
— Что?
— Ты женат?
— Женат.
— Вот и обращайся к жене.
Он опешил. Он готовился к валидолу, к «ой, сыночек», к чему угодно — но не к такому ровному голосу.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. У меня дача — это моя старость. Я её не продам ни тебе, ни себе. Машина — моя свобода. А у Вероники, между прочим, двушка в хорошем районе. Бабкина. Личная.
— Это её квартира.
— А ты ей кто, сосед? — мать подняла брови. — Восемь лет вместе. Семья — это в радости и горе. Залетел по деньгам, иди к ней. Пусть продаёт, берёте однушку в новостройке, разницей закрываете банк. И живёте дальше спокойно.
— Она не согласится.
— А ты не спрашивай разрешения. Ты поставь в известность. Ты мужчина?
— Ма… — он поморщился, — то есть, слушай. А если она в суд? Это же её собственность, добрачная.
— Сеня, — Лидия Романовна усмехнулась, — женщины в суд не ходят. Женщины ходят к подружкам жаловаться, а потом делают, как сказано. Иди домой и реши свой финансовый вопрос.
Он уходил от матери с лёгкостью, которой сам стыдился. Решение нашлось. Решение было чужое, но нашлось.
Вероника в тот вечер доделывала ожог третьей степени — силикон, акриловая кровь, тонировка в четыре слоя. Завтра к восьми на площадку, актриса капризная, гримироваться будет два часа и всё это время жаловаться.
Арсений сел на стул напротив и сказал:
— Нам надо обсудить одну вещь.
— Говори.
— Только без истерик, договорились?
— Я не истеричка пора бы знать. Говори.
Он выдохнул.
— У меня кредит. Один миллион четыреста восемьдесят тысяч. Один платёж я уже закрыл, сам, из своих. Следующий через двадцать шесть дней.
Вероника аккуратно положила кисть на салфетку. Повернулась к нему всем корпусом.
— Когда ты его взял?
— В октябре.
— Сейчас конец февраля.
— Да.
— Пять месяцев, — сказала она. — Пять месяцев мы с тобой обсуждали, куда поехать летом. Ты выбирал Абхазию.
— Я собирался закрыть его раньше, чем ты узнаешь. Я хотел принести тебе результат, а не проблему.
— Ты принёс проблему.
— Я хотел как лучше! — он повысил голос. — Я для семьи старался! Я хотел, чтобы у нас была подушка, чтобы ремонт, чтобы ребёнок наконец!
— Ребёнка мы не делаем не из-за денег, Сеня. Мы его не делаем, потому что ты три года говоришь «не сейчас».
Он замолчал. Потом начал вторую часть — ту, за которой приехал.
— Я не требую. Я просто рассуждаю вслух. У нас есть один актив, который сейчас в простое.
— Какой?
— Двушка. Твоя. Если её продать и взять однушку, разница закроет банк полностью. И мы выходим в ноль. Чистые. Без долгов.
— Мы?
— Мы, Ника. Мы семья.
Вероника взяла кисть обратно и провела ею по силиконовому ожогу. Рука была ровная.
— Иди спать, — сказала она. — Утром поговорим.
Утром он проснулся в половине восьмого. На тумбочке лежали его документы, ключи от машины и зарядка. В коридоре стояли две спортивные сумки и чехол с зимней курткой.
— Ника?
Она вышла из комнаты уже одетая, с собранными волосами.
— Твои вещи у двери. Паспорт, права, полис, трудовая, диплом — всё в синей папке.
— Ты меня выставляешь?
— Я тебя отпускаю решать твой вопрос.
— Это наш вопрос!
— Нет. Кредит оформлен на тебя, деньги потратил ты, подпись ставил ты. Я узнала об этом вчера вечером, спустя пять месяцев. В нашем вопросе я бы участвовала с октября.
Арсений шагнул к ней.
— Ника, подожди. Я ошибся, да. Но я хотел заработать для семьи! Для нас обоих!
— Для нас обоих ты бы спросил. А ты поставил мой дом на кон, никому не сказав.
— Я не ставил квартиру!
— Ты поехал к своей матери просить дачу. Она отказала и отправила тебя ко мне. Ты приехал и предложил продать жильё, которое мне оставили. — Вероника говорила ровно. — Как ты думаешь, что было бы дальше, если бы я сказала «да»? Ты бы через год взял второй кредит. Потому что человек, который один раз переложил свои проблемы, перекладывает всегда.
— Откуда ты знаешь про мать?
— Она мне звонила вчера. В половине одиннадцатого. Пока ты мылся.
Он сел на пуф в коридоре. Сумки стояли рядом, тяжёлые.
— И что мне теперь, на улицу?
— У тебя есть мать, у неё двушка и дача. У тебя есть машина, которую можно продать за триста. У тебя есть руки, разряд и профессия. Поверителей весов, между прочим, мало, а элеваторов много.
— Ты хоть понимаешь, что я один не вытяну?
— Я понимаю, что проверить это можно только одним способом.
— Каким?
— Ты вернёшься сюда, — сказала Вероника, — когда принесёшь мне справку из банка. Официальную. И ты мне скажешь, что у тебя нет долгов. Ни перед банком, ни перед микрофинансовыми, ни перед Германом, ни перед кем бы то ни было. Ноль. С печатью.
— Это два года! Минимум!
— Значит, два года.
Арсений поднялся. Его начало трясти.
— А ты что, будешь меня ждать? Святая какая.
— Нет, — сказала она. — Я не монашка, Сеня. Два года — большой срок. Я ничего тебе не обещаю.
Вот тут он и взорвался.
— То есть ты уже всё решила?! Ты уже кого-то присмотрела, да?! Ты меня за дверь — и гулять?! Распутная!
— Говори тише, соседи.
— Пусть слышат! Пусть все слышат, какая ты! Муж в беде, а она — «я не монашка»! Да ты всегда такая была, я просто глаза закрывал! На съёмках своих, с актёрами, в вагончиках!
Вероника открыла дверь на площадку.
— Забирай сумки.
— Ты будешь локти кусать, ты меня на коленях обратно звать будешь!
— С печатью, Сеня. Не забудь.
Он схватил сумки и вышел. На площадке обернулся:
— Проклинаю тот день, когда я на тебе женился!
— Этот день был оплачен из моих денег если ты забыл, — сказала Вероника и закрыла дверь.
Через час приехала Ксения. Села в кресло, скинула сапоги, посмотрела на сестру.
— Ника, ты уверена?
— Да.
— Он же не из-за баб. Не пил, не бил. Он просто… дурак с калькулятором.
— Дело не в бирже, Ксюш.
— А в чём?
— В жадности и в привычке. — Вероника взяла со стола незаконченную заготовку, повертела. — Он не пошёл продавать машину. Не пошёл искать вторую работу. Не пошёл в банк на реструктуризацию. Он пошёл по родственникам. Сначала к матери — за дачей и машиной. Она отказала и показала пальцем на меня. И он пришёл за моей квартирой.
— Свекровь прямо так и сказала?
— Она мне лично позвонила. «Вероника, у вас же двушка пустует.» — Вероника усмехнулась. — Пустует. Я в ней живу и в ней работаю.
— И ты что ответила?
— Что у Вас есть дача и машина. Начните с них. Она сказала, что дача — её старость. Я сказала: а квартира — моя.
— Она обиделась?
— Она закричала, что я разрушила семью и что ни один порядочный человек со мной рядом не останется. Потом бросила трубку. Потом перезвонила и сказала, что я ещё наплачусь.
Ксения помолчала.
— А если он правда не вытянет? Если сломается?
— Значит, сломается.
— Жестоко.
— Нет, — Вероника покачала головой. — Жестоко — это когда продаю свою квартиру, мы берём клетку в сорок минутах от города, а через полтора года он снова «вкладывается в инструмент». И тогда продавать уже нечего, и выгонять меня будут из квартиры чужие люди. Вот это жестоко.
— И ты реально ждать не станешь?
— Я ничего не решила. Я поставила условие. Если он выживет — значит, мужчина. Если принесёт справку — поговорим. Если не принесёт — я не вдова, я взрослая женщина с профессией.
— И не страшно?
— Страшно было вчера вечером, когда он сказал слово «актив» про мой дом.
Арсений прожил у матери одиннадцать дней.
На двенадцатый Лидия Романовна поставила на стол его тарелку и сказала:
— Сеня, ты мне, конечно, сын. Но у меня пенсия, а не монетный двор. Ты сколько уже тут?
— Ты же сама говорила — семья, всё общее.
— Общее — это когда у всех есть. А когда у одного долг, это уже его личное.
— Ты же мне велела квартиру у неё забрать! Это твоя была идея!
— Я тебе посоветовала.
Он смотрел на мать и впервые за тридцать четыре года понимал, что её слова ничего не весят. Он всю жизнь жил по её схеме: попроси у того, кому неудобно отказать.
Вероника отказала. Мать отказала. Схема сломалась.
Машину он продал за двести восемьдесят. В банк пришёл сам, выстоял очередь, выслушал про реструктуризацию, подписал новый график — длиннее, дешевле в месяц, дороже в сумме.
Снял комнату в коммуналке за восемь тысяч, у женщины, которая держала в коридоре трёх кошек.
На основной работе попросил все выезды, от которых отказывались другие: Канск, Абакан, Котлас, командировки по две недели. Вечерами чинил бытовые весы на объявлениях — по шестьсот рублей за выезд.
Первые четыре месяца он звонил Веронике каждый день.
— Ника, я плачу. Я уже двести закрыл. Можно я приеду, просто поговорить?
— С печатью, Сеня.
— Ты издеваешься?
— Я держу слово. Это редкость, я знаю.
На пятый месяц он звонил раз в неделю. На восьмой — раз в месяц. На одиннадцатый — перестал.
Через год и два месяца пришло письмо. Бумажное, заказное, что её даже позабавило.
Внутри лежал развод по заявлению и короткая записка: «Долг семьсот сорок. Справки пока нет. Я не прошу ждать. Прости за слово, которое я тебе сказал на площадке. Оно было неправдой, и я это знал уже тогда.»
Вероника подписала документы и отправила обратно.
А ещё через неделю ей позвонила Лидия Романовна — первый раз за всё время.
— Вероника! Ты довольна?! Ты моего сына в землю вогнала! Он в бараке живёт, он худой как спица, у него зубы посыпались!
— Лидия Романовна, у него был выбор.
— Какой выбор?! Ты его на улицу выставила!
— У него была мать с дачей и машиной. Он к Вам пришёл первым. Вы его отправили ко мне.
— Да будь ты проклята со своей квартирой! Чтоб ты в ней одна сдохла, бездетная!
— Спасибо за пожелание, — сказала Вероника. — Оставьте его себе, может пригодится.
И положила трубку.
Ещё через полгода её позвали главным художником по пластическому гриму на большой проект — восемь месяцев смен, своя мастерская, трое ассистентов и бюджет, от которого у неё дрогнули руки — в хорошем смысле.
Она сделала ремонт в бабушкиной двушке: светлые стены, нормальная вытяжка, стеллажи для форм.
Осенью она начала встречаться с оператором крана-стрелы по имени Денис — он был тихий, смешливый, умел молчать полчаса подряд и ни разу не произнёс слово «актив».
А в декабре в почтовом ящике оказался ещё один конверт. Внутри — копия справки из банка с печатью: задолженность отсутствует.
Вероника посмотрела на дату выдачи. Две недели назад.
Она не позвонила. Она положила справку в ящик стола и подумала, что всё-таки выжил. Значит, мужчина. Просто уже не её.
За стеной Денис гремел дрелью — вешал ей новые полки.
— Ника! — крикнул он. — На какой высоте сверлить?
— На моей! — отозвалась она. — Я сама дотянусь.
