Квитанция за свет пришла пятого числа, как всегда. Юлия открыла приложение, чтобы оплатить её вместе со своей, и остановилась.
Шесть лет она платила за мамину двушку на Лежневской — начала регулярно, примерно через год после того, как оформили наследство. Каждый месяц: свет, газ, вода, капремонт. В графе «собственник» все эти годы стояло «Ковалёва Тамара Ивановна». Сейчас там было написано: «Ковалёва Кристина Сергеевна».
Юлия перечитала три раза. Потом позвонила в управляющую компанию и, представившись дочерью, спросила, не ошибка ли это.
— Нет, всё верно, — ответила девушка. — Данные обновились по выписке из реестра. Смена собственника в прошлом месяце, договор дарения.
Юлия положила телефон на стол и долго смотрела на него, как на чужой.
Сколько она себя помнила, Кристине всегда было «нужнее». Сестра была младше на шесть лет, и мама с самого начала объяснила Юле: малышке труднее, малышке надо уступать. Юле доставались Кристинины обязанности по дому, Кристине — Юлины новые куртки, потому что «тебе же почти мала». Когда Юля поступила в университет на бюджет, мама сказала: «Ну ты у нас умная, ты и так пробьёшься». Когда Кристина провалила экзамены, мама взяла кредит на платное отделение.
Юлия не обижалась. Она привыкла заслуживать. Хорошими оценками, помощью, тем, что никогда ничего не просила. Ей казалось, если стараться достаточно, однажды мама посмотрит на неё так же, как на Кристину.
Папы не стало семь лет назад. Через месяц мама собрала дочерей на кухне и попросила их съездить к нотариусу.
— Напишите отказ от своих наследственных долей в мою пользу, девочки. Чтобы квартира была целиком на мне — с учётом моей доли как супруги и прав наследницы. Мне так спокойнее будет. Всё равно потом вам двоим и достанется, поровну.
Юлия подписала не раздумывая. Кристина тоже. Нотариус тогда переспросил: «Вы понимаете, что отказ от наследства нельзя будет отозвать?» Юлия кивнула. Это же мама.
Вместе с квартирой маме достались и папины накопления — миллион двести на вкладе. Юлия никогда не спрашивала, что с ними. Ей это казалось неприличным.
Зато сама она помогала каждый месяц. Коммуналка — шесть-семь тысяч. Продукты по субботам, полный багажник. Лекарства. Новая стиральная машина, когда старая потекла. Ремонт в ванной, когда у соседей сверху прорвало трубу. Мама звонила и жаловалась: на цены, на давление, на маленькую пенсию. И Юлия ехала, покупала, оплачивала.
Кристина приезжала к маме раз в месяц. Обычно — когда ей что-то было нужно. На отпуск. На новый телефон. На первый взнос за машину.
Юлия с мужем Владимиром выплачивали ипотеку за однушку в Сортировочном. Тридцать восемь метров, восемнадцать лет кредита, двадцать две тысячи в месяц. Юлия работала технологом на текстильной фабрике, Владимир — водителем автобуса. На жизнь хватало, но впритык. Новый диван они откладывали третий год. Зимние ботинки Владимир клеил сам.
— Юля, ну ты хоть иногда себе что-нибудь купи, — говорил он. — Ты матери больше отдаёшь, чем на себя тратишь.
— Вова, ну она же одна.
— Она не одна. У неё ещё Кристина есть.
— Кристина не поможет.
Владимир вздыхал и больше не спорил. Он не любил ссориться и уважал её решения, даже когда был с ними не согласен.
В августе мама позвонила с новой бедой. Окна. Старые деревянные рамы в большой комнате рассохлись, из щелей дуло, зимой обещали морозы.
— Юлечка, я узнавала, пластиковые на три окна — девяносто восемь тысяч. С установкой. Мне бы до холодов.
Девяносто восемь тысяч у Юлии с Владимиром лежали на отдельном счёте. Отпуск. Первый за пять лет: Карелия, байдарки, домик на озере. Они собирали эти деньги два года.
Юлия долго сидела на кухне, глядя на фотографию Ладожского озера, которую Владимир повесил на холодильник.
— Вова. Маме окна нужны.
Он помолчал.
— А Кристина?
— Кристина сейчас машину берёт. Новую, кроссовер. Мама говорила, ей не до того.
— Юля. Это наш отпуск.
— Я знаю. Ну что я сделаю? Мама зимой замёрзнет.
Владимир снял фотографию с холодильника и убрал в ящик. Ничего не сказал.
Окна поставили в сентябре. Мама сказала спасибо по телефону. Коротко, будто между делом.
Через неделю Кристина выложила фотографию: она в солнечных очках у новенького белого кроссовера, с бантом на капоте. Подпись: «Мечты сбываются!» Под фотографией первым стоял мамин комментарий: «Горжусь тобой, доченька! Ты у меня умница!» И три сердечка.
Юлия долго смотрела на эти сердечки. Мама никогда не ставила их под её фотографиями. Даже под свадебными.
А в октябре Юлия открыла квитанцию за свет.
К маме она поехала в тот же вечер. Своим ключом открыла дверь. Мама сидела на кухне, пила чай с вареньем и смотрела сериал на планшете, который Юлия подарила ей на прошлый день рождения.
— О, Юля. А ты чего не позвонила?
— Мама. Это правда? Ты подарила квартиру Кристине?
Тамара Ивановна не смутилась. Поставила чашку.
— Правда. В сентябре оформили. А что?
— И не сказала мне.
— А зачем говорить? Это моя квартира. Я сама решаю.
Юлия села напротив.
— А папины деньги?
— Тоже Кристине отдала. На машину и так, на жизнь. Ей нужнее.
За маминой спиной белело новое пластиковое окно. Чистое, с ещё не снятой плёнкой на ручке. Юлия смотрела на него и не могла отвести глаз.
— Мама. Я шесть лет плачу за эту квартиру. Каждый месяц. Я ванную тебе ремонтировала. Стиральную машину покупала. Окна вот эти, месяц назад, — на деньги нашего отпуска. Ты же уже знала, что переоформляешь её, когда просила у меня на окна?
— Ну и что? — Мама пожала плечами. — Ты дочь. Это твоя обязанность — помогать матери. Я тебя растила, кормила. Ты мне должна.
— А Кристина не должна?
— Кристине всегда было труднее, — раздражённо сказала мама. — Ты же знаешь. Она у меня одна, без мужа. Работа у неё нестабильная. А ты замужем, у тебя Володя, квартира своя. Ты сильная, ты справишься. А Кристина пропадёт.
— Мама, у Кристины новый кроссовер. А я пять лет не была в отпуске.
Тамара Ивановна отодвинула чашку и посмотрела на старшую дочь так, как смотрят на ребёнка, который не понимает очевидного.
— Кристине квартира нужнее, а ты не развалишься, ипотеку потянешь!
Юлия сидела и слушала, как тикают часы на стене. Те самые, папины, с кукушкой, которая давно не куковала.
Она вдруг поняла всё сразу и целиком. Всю жизнь она старалась. Пятёрки, помощь, продукты по субботам, окна, ванная. Ей казалось, что это копится где-то, как на счёте, и однажды мама посмотрит на неё по-другому. А мама ничего не копила. Мама просто брала. Всё, что Юлия делала, было для неё не любовью и не заботой, а нормой. Обязанностью. Тем, что положено. А любовь доставалась Кристине. Даром, просто так, за то, что она младшая.
И вот этого уже никакими окнами не исправить.
Юлия встала. Достала из сумки связку и сняла с неё мамины ключи — от квартиры и от почтового ящика. Положила на стол рядом с маминой чашкой.
— Это что? — нахмурилась мама.
— Твои ключи.
Она прошла в маленькую комнату, где на антресоли лежали её вещи: коробка с детскими тетрадями, старая швейная машинка, которую ей когда-то подарил папа, папин фотоаппарат «Смена». Она сняла всё это, сложила в два пакета. Мама стояла в дверях и молчала.
— Юля, ты что устраиваешь? Обиделась, что ли? Из-за квартиры?
— Нет, мама. Не из-за квартиры.
Она вышла, не хлопнув дверью. В машине достала телефон, открыла контакты. «Мама». Посидела, глядя на это слово. Потом нажала «Заблокировать». И сразу — «Удалить».
Дома Владимир встретил её в прихожей. Посмотрел на пакеты, на её лицо.
— Что случилось?
Она рассказала. Коротко, без слёз. Он слушал, не перебивая, а потом обнял её и долго не отпускал.
— Я давно это видел, Юля, — сказал он наконец. — Прости, что не говорил прямо. Ты бы не услышала.
— Сейчас услышала.
— Ну и хорошо.
Он достал из ящика фотографию Ладожского озера и снова повесил её на холодильник. Под магнит.
На следующий день позвонила Кристина. Без приветствия.
— Юля, ты чего маму обидела? Она мне полвечера в трубку рыдала. Ну подарила она мне квартиру, ну и что? Тебе жалко? У тебя же муж, квартира. А я одна.
— Кристина, у меня ипотека на тринадцать лет и муж, который сам себе ботинки клеит.
— Ну это твой выбор.
— Вот именно. И это мамин выбор. Теперь мама — твоя забота. Квитанции за квартиру приходят пятого числа. На твоё имя, кстати. Продукты мама обычно ждёт по субботам.
Кристина фыркнула и бросила трубку. Больше она не звонила.
Первые недели Тамара Ивановна, кажется, всерьёз не верила, что старшая дочь пропала. Думала, что Юля, как обычно, побурчит и вернётся.
Пятого ноября пришла квитанция за коммуналку. Шесть тысяч девятьсот. Тамара Ивановна по привычке подождала, пока её оплатят. Её никто не оплатил. Пришлось идти в банк самой, стоять в очереди и отдавать деньги из пенсии. В субботу никто не привёз продуктов.
Тамара Ивановна позвонила Юлии на мобильный. Абонент был недоступен. Она не знала, что её номер заблокирован.
Тогда она позвонила Кристине.
— Кристиночка, ты бы мне за квартиру заплатила. Юля что-то совсем пропала. И продуктов бы привезла, у меня масло кончилось.
— Мама, у меня кредит за машину. Тридцать восемь тысяч в месяц. Мне самой не хватает. Ты же получаешь пенсию.
— Получаю, но…
— Ну вот. И папины деньги я в машину вложила, ты же знаешь. Всё, мама, мне некогда.
Тамара Ивановна посидела с телефоном в руке. Потом пошла в магазин сама и купила масло, хлеб и самый дешёвый творог.
Кристина же быстро освоилась в роли хозяйки. Сначала она приезжала к матери раз в неделю, проверяла, что где лежит, делала фотографии комнат. Потом начала говорить о правилах.
— Мама, ты теперь, пожалуйста, со мной согласовывай. Если что-то покупаешь в квартиру. Мебель там, технику. Это теперь моя квартира, мне потом её продавать или сдавать.
— Кристиночка, да что я куплю-то? Мне бы на продукты хватило.
— Ну вот и хорошо. И подружек своих не води без предупреждения. Мне не нравится, что тут чужие люди ходят.
Тамара Ивановна обиделась, но промолчала. Кристине же было «труднее».
Перед Новым годом Юлия зашла на рынок у Шереметевского за мандаринами и вдруг увидела маму. Та стояла у прилавка с овощами в своём старом пальто, пересчитывала мелочь на ладони и что-то спрашивала у продавщицы. Потом взяла два яблока вместо килограмма.
Юлия остановилась за чужими спинами. Сердце дёрнулось так, что заныло в груди. Ноги сами сделали шаг вперёд. Подойти, взять под руку, набрать полный пакет, отвезти домой.
Она постояла ещё немного. Потом развернулась и пошла к выходу. Дома долго сидела на кухне, не раздеваясь, а Владимир молча варил ей какао, как маленькой.
— Я её видела, — сказала она наконец. — На рынке. Она два яблока купила.
— Ты подошла?
— Нет.
— Жалеешь?
Юлия подумала.
— Жалею её. А что не подошла — нет.
В январе Кристина приехала с мужчиной лет сорока, в кожаной куртке. Он молча прошёл по комнатам, заглянул в ванную, постучал по батареям.
— Это Артур, — объяснила Кристина. — Риелтор. Мама, тут такое дело. Мне надо, чтобы ты из большой комнаты переехала в маленькую. Проходную. Мы большую сделаем покрасивее и сдадим.
— Как — сдадим? Кому? Я в своём доме чужих людей жить не пущу!
— Мама, — Кристина посмотрела на неё спокойно, как на неразумного ребёнка. — Это не твой дом. Это мой дом. Ты мне его подарила. Помнишь? Вот документы. У меня кредит за машину, тридцать восемь тысяч в месяц. Мне нужны деньги.
— Да я тебе квартиру подарила! И деньги папины! Как ты можешь так с матерью?!
— Мама, ну ты сама же подарила. Никто тебя не заставлял.
Тамара Ивановна отказалась переезжать в проходную комнату. Сказала, что это её комната тридцать лет, что здесь её кровать и шкаф с её вещами.
Через три недели Кристина приехала снова.
— Ладно, мама. Раз ты так. Тогда я сдаю всю квартиру. Целиком. Артур уже нашёл семью, с февраля заезжают. Ты, пожалуйста, ищи себе жильё. Сними комнату где-нибудь. Пенсии тебе хватит.
— Ты меня выгоняешь?! Родную мать?!
— Мама, я тебя не выгоняю. Я сдаю свою квартиру. Это нормально.
Тамара Ивановна сидела у новых белых окон и плакала. Впервые за много лет некому было позвонить, чтобы приехали и всё решили.
В субботу, в конце января, Юлия открыла дверь своей квартиры и увидела мать на лестничной площадке.
Тамара Ивановна стояла в старом пальто, с двумя большими клетчатыми сумками. Сумки были тяжёлые, ручки врезались ей в пальцы. На лице было то выражение, которое Юлия знала с детства: мама ждала, что её пустят. Сразу, без вопросов. Как всегда.
— Юля. Можно войти?
Юлия смотрела на неё и с удивлением понимала, что внутри ничего не дёргается. Раньше она бы уже подхватила сумки, усадила маму на кухне, поставила чайник, начала звонить кому-то и решать. А сейчас стояла в дверях и не двигалась.
— Заходи, — сказала она наконец. — Сумки оставь в прихожей.
Мать села на табуретку на кухне. Владимир молча вышел из комнаты, кивнул тёще и встал у окна.
— Юлечка, — начала Тамара Ивановна, и голос у неё задрожал. — Кристина меня выгоняет. Квартиру сдаёт. С первого февраля. Сказала искать комнату. Родную мать, понимаешь? Я ей всё отдала. Всё. А она…
Она заплакала. Юлия налила ей воды и поставила стакан на стол.
— Мама. Зачем ты приехала?
— Как зачем? Ты же дочь. Мне больше некуда. Я у вас поживу. Пока что-нибудь не решится.
Юлия посмотрела на мужа. Потом снова на мать.
— Нет, мама.
Тамара Ивановна подняла голову.
— Что — нет?
— У нас однушка. Тридцать восемь метров. Ипотека ещё на тринадцать лет. Мы с Володей спим на раскладном диване, который купили с рук. Нам некуда тебя поселить.
— Я на раскладушке могу, на кухне…
— Нет.
Мать смотрела на неё так, будто видела впервые.
— Ты что, Юля? Ты мне отказываешь? Я тебя растила! Я тебя кормила!
— Мама, я помню. И я шесть лет платила за твою квартиру. Я тебе ремонтировала ванную, покупала продукты, стиральную машину. Окна. Окна, мама, на деньги нашего отпуска. Мы два года их собирали. А ты в это время уже переоформляла квартиру на Кристину. И отдавала ей папины деньги. И мне ничего не сказала. А когда я пришла спросить, ты сказала, что я не развалюсь.
Тамара Ивановна молчала. Губы у неё дрожали.
— Ты сама выбрала, мама. Не сейчас. Давно. Когда Кристине было «нужнее», а мне «и так сойдёт». Ты выбирала так всю жизнь. И в сентябре тоже выбрала. Ты отдала ей всё. Квартиру, деньги, свою любовь. Мне не оставила ничего, даже правды.
— Я же не знала, что она так…
— Я знаю, что не знала. Мне очень жаль, что так вышло. Правда.
Юлия села напротив.
— Вот что я тебе скажу. Иди к Кристине. Это её квартира, и это твоя дочь, которой ты всё отдала. Требуй, чтобы она тебе помогла. Найди юриста. Посмотри, что написано в договоре дарения. Если там есть пункт, что ты сохраняешь право проживать в квартире, — Кристина тебя так просто не выселит. Если нет, всё равно сходи на консультацию. Отсутствие такого пункта не означает, что тебя можно выставить на улицу одним днём — при твоём отказе вопрос решается в установленном порядке, при необходимости через суд. В соцзащиту сходи, может, положена какая-то помощь. Но здесь ты жить не будешь.
Тамара Ивановна смотрела на дочь, и в её глазах, кажется, впервые было что-то похожее на понимание. Она поняла, что Юлия не уступит. Не сейчас, не завтра. Никогда больше.
— Значит, ты тоже меня бросаешь.
— Нет, мама. Я тебя не бросаю. Я просто больше не могу быть той, кому всё можно.
Мать долго сидела молча. Потом встала, тяжело опираясь на стол. Взяла в прихожей свои сумки. Владимир хотел помочь донести до лифта, но она отмахнулась.
— Не надо. Сама.
Дверь закрылась. Юлия стояла в прихожей и слушала, как гудит лифт.
— Ты как? — тихо спросил Владимир.
— Не знаю, — честно сказала она. — Плохо. Но правильно.
Он обнял её.
Через знакомых Юлия потом узнала, что мама сначала сама нашла временное жильё — пересидела неделю у дальней родственницы. Потом пошла к юристу. В договоре дарения пункта о праве проживания не оказалось: Кристина составляла его сама, по образцу из интернета. Юрист сказал, что можно попробовать отстоять право пользования через суд, но это долго и не наверняка. Тамара Ивановна в суд не пошла. Сняла комнату в коммуналке на Рабфаковской за двенадцать тысяч. Кристина сдала квартиру семье с двумя детьми и раз в месяц переводила матери пять тысяч. «Чтобы не говорили».
Юлия маме так и не позвонила. Номер не восстановила. Иногда ей было очень тяжело, особенно по субботам, когда раньше она грузила в багажник продукты. В первую такую свободную субботу она полдня не знала, куда себя деть, ходила по квартире, бралась то за одно, то за другое. Владимир посмотрел на это и молча купил два билета в кино на вечер. Фильм был глупый, но Юлия смеялась, и впервые за много лет ей не нужно было никуда торопиться после сеанса.
С каждым месяцем становилось легче.
Весной, когда сошёл снег, они с Владимиром сделали то, что откладывали пять лет. Заменили окно у себя на кухне. Старая деревянная рама, через которую зимой дуло так, что Юлия ставила на подоконник свёрнутое полотенце, уехала на дачу к соседу.
Новое окно поставили в субботу. Мастера ушли к обеду. Юлия сняла защитную плёнку с ручки, повернула её и распахнула створку настежь.
С улицы пахло талой землёй и бензином. Во дворе кричали дети, кто-то выбивал ковёр. На холодильнике за её спиной висела фотография Ладожского озера.
— Летом поедем, — сказал Владимир, остановившись рядом. — В июле. Я уже начал откладывать.
— Поедем, — согласилась она.
И осталась стоять у открытого окна, пока не замёрзли руки.
