— Часы оставь на стене. Пусть тикают.
— А если он их снимет?
— Не снимет, Зоя. Для него это дедова рухлядь, а к старью он даже не прикасается. Брезгует.
Зоя Марковна долго молчала в трубку. Я слышала, как она хрустит мятным леденцом: так она бросала курить уже восьмой год.
— Тогда поставь чайник и дыши ровно, — сказала она наконец. — Сегодня ты проиграешь. Но красиво, Вероника.
***
Ноябрь в Костроме всегда пахнет мокрой корой и печным дымом с окраин. Волга за окном лежала свинцовая, неподвижная, будто тоже чего-то ждала. Я стояла посреди дедовой двушки на Овражной улице и снимала с полок свои книги.
— Ника, ты что, правда в коробки из-под бананов пакуешься? — Глеб хохотнул с дивана, не отрываясь от телевизора. — Ну, по Сеньке и шапка!

Ему было сорок четыре, мне сорок один. Когда-то он работал инструктором в автошколе «Зелёная волна», а последние два года «искал себя» на этом самом диване. Лицо у него стало рыхлым, щёки обвисли, а маленькие глазки под тяжёлыми веками смотрели так же, как у его матери: цепко и насмешливо.
— Квартиру мне оставил дед, — сказала я, не оборачиваясь. — Ты здесь только зарегистрирован, Глеб.
— Ой, ну началось! — он швырнул пульт на подушку. — А бумажки где, Вероника Андреевна? Свидетельство где? Нету? Ну, значит, и разговора нету.
Свидетельство пропало прошлой весной из коробки в шкафу. Я тогда перерыла всю квартиру и плакала над пустой папкой. Глеб ходил вокруг и сочувственно цокал языком. Теперь он даже не пытался притворяться.
— Баню в Сущёве тоже ты спалил, — произнесла я ровно.
— Докажи, хлебопёк! — он развёл руками и расплылся в улыбке. — Иди докажи. А мне, между прочим, страховку за неё перевели. Ты ж сама доверенность подписала, забыла, что ли?
Ничего я не подписывала. Но я промолчала: он только и ждал моих слёз. Раньше я плакала, и он смаковал каждую слезинку, как конфету.
В замке заскрежетал ключ. Без звонка, конечно: свекровь никогда не звонила в дверь. Римма Аркадьевна вплыла в прихожую, сухая и прямая, как спица. Острый подбородок задран, губы поджаты в нитку.
— Ну, голубушка, собираешься? — она оглядела коробки так, будто проверяла, не прихватила ли я что-нибудь лишнее. — Давно пора! Снежаночка завтра шторы привезёт, бежевые, с кистями. Не то что твоя серость.
— Мам, она тут опять про баню завелась, — лениво сообщил Глеб.
— Пусть заводится, — отмахнулась Римма Аркадьевна. — Языком болтать не мешки ворочать. И вот что, Вероника. За натяжной потолок в коридоре ты мне восемнадцать тысяч должна. Я квитанцию сохранила!
— Потолок вы заказали сами, когда я была в командировке, — напомнила я.
— Не перечь матери! — рявкнул Глеб и даже приподнялся на локте.
Свекровь прошла к стене и брезгливо постучала ногтем по корпусу старых часов. Дубовые, с латунным маятником: дед собирал их сам, когда ещё держал мастерскую на Советской.
— А эту бандуру забирай, — фыркнула она. — Тикает, спать не даёт.
— Пусть висят, — сказала я. — Пока висят.
— Чего это «пока»? — насторожился Глеб.
— Ничего. Привыкла, что они тикают.
Я заклеила последнюю коробку и подняла глаза на них обоих: сын и мать, одна порода, одинаково сощуренные взгляды. Внутри было пусто и спокойно, как в выстуженной церкви.
— Я уйду, — сказала я. — Только радоваться вам осталось недолго.
— Ой, страшно-то как! — пропела Римма Аркадьевна, и Глеб заржал, хлопая себя по колену.
Хорошо, что Митька этого не видел. Сына я ещё в октябре отвезла к сестре в Ярославль. Тринадцатилетнему мальчишке незачем смотреть, как отец превращает дом в базар, а мать в прислугу.
***
Суд проходил в здании на Долматова, в тесном зале с облупленными подоконниками. За окном моросил дождь, голые липы скребли ветками по стеклу. Я сидела одна, без представителя, и спокойно ждала, когда меня ограбят по закону.
— Ты уверена, что мне не стоит прийти? — накануне вечером спросила Зоя.
— Уверена. Пусть он думает, что я сдалась.
— Правильно, — хмыкнула она. — Пусть выиграет. Нам нужен официальный документ с суммой. Тогда по уголовной статье он сядет надолго, а не на полгода условно.
Глеб явился с матерью и Снежаной. Двадцать шесть лет, ресницы веером, ногти длиной с мой мизинец. Всё заседание она снимала себя в телефон на фоне герба.
— Квартира признаётся собственностью Ярцева Глеба Олеговича, — монотонно читала судья, полная женщина с усталыми глазами. — Автомобиль «Шкода Октавия» остаётся за ответчиком. Кредитные обязательства на сумму три миллиона двести шестьдесят тысяч рублей возлагаются на истицу.
— Подписи в договорах не мои, — сказала я тихо.
— Экспертизу вы не заявляли, — сухо ответила судья. — Месяц на обжалование.
На мокром крыльце Глеб догнал меня и по-хозяйски взял под локоть. От него пахло мятной жвачкой и вчерашним пивом.
— Ну что, Никуся, раздел я тебя до трусов? — он расхохотался так, что обернулся охранник. — Хоть не ревела там? Молодец! А коробки свои забрала? Снежка твоё барахло видеть не может.
— Забрала, — кивнула я.
— Ну и умница, — он потрепал меня по щеке, будто собаку. — Если что, заходи. Чаем напоим, правда, Снеж?
— Ага, — хихикнула та. — Только с собой приноси, у нас заварка дорогая.
Римма Аркадьевна стояла на ступеньке выше и смотрела на меня сверху, довольная, как кошка у сметаны. Я задержала взгляд на её лице, потом на лице сына. Как же они похожи.
— Глеб, — сказала я. — Ты дедовы часы заводил хоть раз?
— Чего-о? — у него отвисла челюсть.
— Ничего. Просто интересно.
Я спустилась по ступенькам и пошла к остановке. Сзади он громко крутил пальцем у виска, а Снежана снимала это на видео.
***
Обо всём, что случилось дальше, я узнала потом. Что-то рассказала соседка с третьего этажа, Валентина Петровна. Что-то я увидела своими глазами, на записи.
Через неделю Глеб устроил новоселье. Снежана резала оливье, Римма Аркадьевна вешала бежевые шторы с кистями. Глеб открыл армянский коньяк, купленный на страховку за дедову баню.
— За хозяина! — провозгласил он. — За новую жизнь без этой серой мыши!
— Сынок, а её халат из ванной выкинул? — спросила мать. — Мне кажется, там ещё висит.
— Мам, выкину! Дай отметить по-человечески!
Он врубил музыку так, что задрожали стёкла. Валентина Петровна потом говорила, что у неё в серванте звенела посуда. Глеб хотел, чтобы весь подъезд слышал его триумф.
В дверь позвонили: длинно, настойчиво, три раза.
— Курьер! — оживился Глеб. — Снеж, это я тебе серёжки заказал!
Он распахнул дверь в трениках и с рюмкой в руке. На площадке стояли двое полицейских и невысокий мужчина в сером пальто, с папкой под мышкой.
— Ярцев Глеб Олегович? — уточнил мужчина.
— Ну, допустим…
— Майор юстиции Осипов, следственный комитет. Вы задерживаетесь по подозрению в умышленном уничтожении имущества путём поджога.
Рюмка звякнула о плитку и разлетелась на осколки.
— Какой ещё поджог?! Это Вероника накляузничала, да? Эта змея?
— Она тоже, — спокойно согласился майор. — Но основное — запись с заправки на Кинешемском шоссе. Вы залили бензин в канистру за полтора часа до пожара. И кассир вас прекрасно запомнил: вы с ним поругались из-за сдачи.
Из комнаты выскочила Римма Аркадьевна. Лицо её стало белее новых штор.
— Глебушка! Глебушка, скажи им, что это ложь!
— Мама, меня подставили! — завопил он, пятясь в коридор.
***
— Это ещё не всё, — майор раскрыл папку. — Есть второе дело, о мошенничестве. Возбуждено два месяца назад по заявлению вашей супруги. Мы ждали решения гражданского суда, чтобы зафиксировать ущерб.
— Не подписывал я ничего! — заорал Глеб. — Это мать расписывалась! Она за Нику в банке везде черкала!
Римма Аркадьевна охнула и вцепилась в дверной косяк. Сын сдал её за три секунды. Вот вам и святая материнская любовь, ради которой она годами душила меня придирками.
— Снежана! — крикнул Глеб. — Скажи им! Ты же знаешь, как было!
— Ничего я не знаю! — донеслось из спальни, где уже щёлкали замки чемодана. — Ты сам говорил, что жена кредиты брала!
— С вами мы тоже побеседуем, — заверил майор. — А вам, Глеб Олегович, пора одеваться.
Майор осмотрел комнату и подошёл к стене. Дедовы часы мерно отсчитывали секунды. Он осторожно приоткрыл стеклянную дверцу и вынул из-за циферблата крошечную камеру размером с напёрсток.
— Это ещё что? — прохрипел Глеб.
— Это, — сказал майор, — восемь месяцев записи. Как ваша мама тренируется ставить подпись невестки. Как вы считаете деньги за баню. Как вы хвастаетесь по телефону другу, что «обуете эту курицу на квартиру».
Вот и разгадка. Камеру поставил мой друг Савва, бывший дедов ученик. Мы спрятали её в часах, потому что Глеб с матерью их ненавидели и ни разу к ним не подходили. Пыль на корпусе была лучшей охраной.
Когда его выводили, на площадке столпились соседи. Те самые, кому Римма Аркадьевна годами жаловалась на «неумеху-невестку».
— Аферистка! — орал Глеб на весь двор, когда его сажали в машину. — Это всё она! Она всё подстроила!
Позже Зоя пересказала мне слова майора: «Девятый год служу, а такого аккуратного дела не видел. Чеки, выписки, переписки, видео. Шесть папок, подшитых по датам».
— Жёстко она с ним, — заметил тогда его водитель.
— Не жёстко, — ответил Осипов. — Просто она себя уважает.
***
Прошло четыре года. Глеба отпустили по УДО из колонии под Галичем. Римма Аркадьевна к тому времени жила в доме престарелых в Буе: квартиру по суду продали в счёт ущерба, а сын её показаний так и не простил. Снежана вышла замуж за его бывшего однокурсника и уехала в Анапу.
— Он приходил, — сказала мне однажды утром Люба, старшая смены в моей пекарне. — Стоял у витрины минут двадцать. Худой такой, в куртке с чужого плеча.
— Что-нибудь купил? — спросила я.
— Батон. Мелочью расплатился. И про вас спрашивал, Вероника Андреевна.
Пекарню «Дедов калач» на набережной я открыла через год после суда. Выкупила старое помещение с печью, на стену повесила те самые часы. Митька, теперь уже семнадцатилетний и выше меня на голову, по субботам стоит за кассой и важно выдаёт сдачу.
— Мам, это он? — сын кивнул на окно.
На другой стороне улицы, под облетевшим тополем, стоял Глеб. Сутулый, серый, с пакетом в руке. В пакете белел мой батон.
— Он, — сказала я.
— Выйдешь?
— Зачем, Мить? Я с ним давно попрощалась. Просто он этого не заметил.
Вечером зашёл Савва, седой и широкоплечий. Он всегда приходит со своими мандаринами и чужими новостями. Мы пили чай под тиканье дедовых часов.
— Знаешь, что он мне в колонии написал? — усмехнулся Савва. — «Передай Нике: я её недооценил».
— Он не меня недооценил, — я поставила чашку на блюдце. — Он думал, что терпение — это слабость. А я не терпела, Савва. Я считала.
За окном над Волгой садилось холодное розовое солнце. Маятник качнулся раз, другой. Время шло, и наконец-то оно шло в мою сторону.


















