— Раздел тебя до нитки, иди гуляй! — хохотал муж на крыльце суда, ещё не зная, кто ждёт его дома с папкой

— Часы оставь на стене. Пусть тикают.

— А если он их снимет?

— Не снимет, Зоя. Для него это дедова рухлядь, а к старью он даже не прикасается. Брезгует.

Зоя Марковна долго молчала в трубку. Я слышала, как она хрустит мятным леденцом: так она бросала курить уже восьмой год.

— Тогда поставь чайник и дыши ровно, — сказала она наконец. — Сегодня ты проиграешь. Но красиво, Вероника.

***

Ноябрь в Костроме всегда пахнет мокрой корой и печным дымом с окраин. Волга за окном лежала свинцовая, неподвижная, будто тоже чего-то ждала. Я стояла посреди дедовой двушки на Овражной улице и снимала с полок свои книги.

— Ника, ты что, правда в коробки из-под бананов пакуешься? — Глеб хохотнул с дивана, не отрываясь от телевизора. — Ну, по Сеньке и шапка!

Ему было сорок четыре, мне сорок один. Когда-то он работал инструктором в автошколе «Зелёная волна», а последние два года «искал себя» на этом самом диване. Лицо у него стало рыхлым, щёки обвисли, а маленькие глазки под тяжёлыми веками смотрели так же, как у его матери: цепко и насмешливо.

— Квартиру мне оставил дед, — сказала я, не оборачиваясь. — Ты здесь только зарегистрирован, Глеб.

— Ой, ну началось! — он швырнул пульт на подушку. — А бумажки где, Вероника Андреевна? Свидетельство где? Нету? Ну, значит, и разговора нету.

Свидетельство пропало прошлой весной из коробки в шкафу. Я тогда перерыла всю квартиру и плакала над пустой папкой. Глеб ходил вокруг и сочувственно цокал языком. Теперь он даже не пытался притворяться.

— Баню в Сущёве тоже ты спалил, — произнесла я ровно.

— Докажи, хлебопёк! — он развёл руками и расплылся в улыбке. — Иди докажи. А мне, между прочим, страховку за неё перевели. Ты ж сама доверенность подписала, забыла, что ли?

Ничего я не подписывала. Но я промолчала: он только и ждал моих слёз. Раньше я плакала, и он смаковал каждую слезинку, как конфету.

В замке заскрежетал ключ. Без звонка, конечно: свекровь никогда не звонила в дверь. Римма Аркадьевна вплыла в прихожую, сухая и прямая, как спица. Острый подбородок задран, губы поджаты в нитку.

— Ну, голубушка, собираешься? — она оглядела коробки так, будто проверяла, не прихватила ли я что-нибудь лишнее. — Давно пора! Снежаночка завтра шторы привезёт, бежевые, с кистями. Не то что твоя серость.

— Мам, она тут опять про баню завелась, — лениво сообщил Глеб.

— Пусть заводится, — отмахнулась Римма Аркадьевна. — Языком болтать не мешки ворочать. И вот что, Вероника. За натяжной потолок в коридоре ты мне восемнадцать тысяч должна. Я квитанцию сохранила!

— Потолок вы заказали сами, когда я была в командировке, — напомнила я.

— Не перечь матери! — рявкнул Глеб и даже приподнялся на локте.

Свекровь прошла к стене и брезгливо постучала ногтем по корпусу старых часов. Дубовые, с латунным маятником: дед собирал их сам, когда ещё держал мастерскую на Советской.

— А эту бандуру забирай, — фыркнула она. — Тикает, спать не даёт.

— Пусть висят, — сказала я. — Пока висят.

— Чего это «пока»? — насторожился Глеб.

— Ничего. Привыкла, что они тикают.

Я заклеила последнюю коробку и подняла глаза на них обоих: сын и мать, одна порода, одинаково сощуренные взгляды. Внутри было пусто и спокойно, как в выстуженной церкви.

— Я уйду, — сказала я. — Только радоваться вам осталось недолго.

— Ой, страшно-то как! — пропела Римма Аркадьевна, и Глеб заржал, хлопая себя по колену.

Хорошо, что Митька этого не видел. Сына я ещё в октябре отвезла к сестре в Ярославль. Тринадцатилетнему мальчишке незачем смотреть, как отец превращает дом в базар, а мать в прислугу.

***

Суд проходил в здании на Долматова, в тесном зале с облупленными подоконниками. За окном моросил дождь, голые липы скребли ветками по стеклу. Я сидела одна, без представителя, и спокойно ждала, когда меня ограбят по закону.

— Ты уверена, что мне не стоит прийти? — накануне вечером спросила Зоя.

— Уверена. Пусть он думает, что я сдалась.

— Правильно, — хмыкнула она. — Пусть выиграет. Нам нужен официальный документ с суммой. Тогда по уголовной статье он сядет надолго, а не на полгода условно.

Глеб явился с матерью и Снежаной. Двадцать шесть лет, ресницы веером, ногти длиной с мой мизинец. Всё заседание она снимала себя в телефон на фоне герба.

— Квартира признаётся собственностью Ярцева Глеба Олеговича, — монотонно читала судья, полная женщина с усталыми глазами. — Автомобиль «Шкода Октавия» остаётся за ответчиком. Кредитные обязательства на сумму три миллиона двести шестьдесят тысяч рублей возлагаются на истицу.

— Подписи в договорах не мои, — сказала я тихо.

— Экспертизу вы не заявляли, — сухо ответила судья. — Месяц на обжалование.

На мокром крыльце Глеб догнал меня и по-хозяйски взял под локоть. От него пахло мятной жвачкой и вчерашним пивом.

— Ну что, Никуся, раздел я тебя до трусов? — он расхохотался так, что обернулся охранник. — Хоть не ревела там? Молодец! А коробки свои забрала? Снежка твоё барахло видеть не может.

— Забрала, — кивнула я.

— Ну и умница, — он потрепал меня по щеке, будто собаку. — Если что, заходи. Чаем напоим, правда, Снеж?

— Ага, — хихикнула та. — Только с собой приноси, у нас заварка дорогая.

Римма Аркадьевна стояла на ступеньке выше и смотрела на меня сверху, довольная, как кошка у сметаны. Я задержала взгляд на её лице, потом на лице сына. Как же они похожи.

— Глеб, — сказала я. — Ты дедовы часы заводил хоть раз?

— Чего-о? — у него отвисла челюсть.

— Ничего. Просто интересно.

Я спустилась по ступенькам и пошла к остановке. Сзади он громко крутил пальцем у виска, а Снежана снимала это на видео.

***

Обо всём, что случилось дальше, я узнала потом. Что-то рассказала соседка с третьего этажа, Валентина Петровна. Что-то я увидела своими глазами, на записи.

Через неделю Глеб устроил новоселье. Снежана резала оливье, Римма Аркадьевна вешала бежевые шторы с кистями. Глеб открыл армянский коньяк, купленный на страховку за дедову баню.

— За хозяина! — провозгласил он. — За новую жизнь без этой серой мыши!

— Сынок, а её халат из ванной выкинул? — спросила мать. — Мне кажется, там ещё висит.

— Мам, выкину! Дай отметить по-человечески!

Он врубил музыку так, что задрожали стёкла. Валентина Петровна потом говорила, что у неё в серванте звенела посуда. Глеб хотел, чтобы весь подъезд слышал его триумф.

В дверь позвонили: длинно, настойчиво, три раза.

— Курьер! — оживился Глеб. — Снеж, это я тебе серёжки заказал!

Он распахнул дверь в трениках и с рюмкой в руке. На площадке стояли двое полицейских и невысокий мужчина в сером пальто, с папкой под мышкой.

— Ярцев Глеб Олегович? — уточнил мужчина.

— Ну, допустим…

— Майор юстиции Осипов, следственный комитет. Вы задерживаетесь по подозрению в умышленном уничтожении имущества путём поджога.

Рюмка звякнула о плитку и разлетелась на осколки.

— Какой ещё поджог?! Это Вероника накляузничала, да? Эта змея?

— Она тоже, — спокойно согласился майор. — Но основное — запись с заправки на Кинешемском шоссе. Вы залили бензин в канистру за полтора часа до пожара. И кассир вас прекрасно запомнил: вы с ним поругались из-за сдачи.

Из комнаты выскочила Римма Аркадьевна. Лицо её стало белее новых штор.

— Глебушка! Глебушка, скажи им, что это ложь!

— Мама, меня подставили! — завопил он, пятясь в коридор.

***

— Это ещё не всё, — майор раскрыл папку. — Есть второе дело, о мошенничестве. Возбуждено два месяца назад по заявлению вашей супруги. Мы ждали решения гражданского суда, чтобы зафиксировать ущерб.

— Не подписывал я ничего! — заорал Глеб. — Это мать расписывалась! Она за Нику в банке везде черкала!

Римма Аркадьевна охнула и вцепилась в дверной косяк. Сын сдал её за три секунды. Вот вам и святая материнская любовь, ради которой она годами душила меня придирками.

— Снежана! — крикнул Глеб. — Скажи им! Ты же знаешь, как было!

— Ничего я не знаю! — донеслось из спальни, где уже щёлкали замки чемодана. — Ты сам говорил, что жена кредиты брала!

— С вами мы тоже побеседуем, — заверил майор. — А вам, Глеб Олегович, пора одеваться.

Майор осмотрел комнату и подошёл к стене. Дедовы часы мерно отсчитывали секунды. Он осторожно приоткрыл стеклянную дверцу и вынул из-за циферблата крошечную камеру размером с напёрсток.

— Это ещё что? — прохрипел Глеб.

— Это, — сказал майор, — восемь месяцев записи. Как ваша мама тренируется ставить подпись невестки. Как вы считаете деньги за баню. Как вы хвастаетесь по телефону другу, что «обуете эту курицу на квартиру».

Вот и разгадка. Камеру поставил мой друг Савва, бывший дедов ученик. Мы спрятали её в часах, потому что Глеб с матерью их ненавидели и ни разу к ним не подходили. Пыль на корпусе была лучшей охраной.

Когда его выводили, на площадке столпились соседи. Те самые, кому Римма Аркадьевна годами жаловалась на «неумеху-невестку».

— Аферистка! — орал Глеб на весь двор, когда его сажали в машину. — Это всё она! Она всё подстроила!

Позже Зоя пересказала мне слова майора: «Девятый год служу, а такого аккуратного дела не видел. Чеки, выписки, переписки, видео. Шесть папок, подшитых по датам».

— Жёстко она с ним, — заметил тогда его водитель.

— Не жёстко, — ответил Осипов. — Просто она себя уважает.

***

Прошло четыре года. Глеба отпустили по УДО из колонии под Галичем. Римма Аркадьевна к тому времени жила в доме престарелых в Буе: квартиру по суду продали в счёт ущерба, а сын её показаний так и не простил. Снежана вышла замуж за его бывшего однокурсника и уехала в Анапу.

— Он приходил, — сказала мне однажды утром Люба, старшая смены в моей пекарне. — Стоял у витрины минут двадцать. Худой такой, в куртке с чужого плеча.

— Что-нибудь купил? — спросила я.

— Батон. Мелочью расплатился. И про вас спрашивал, Вероника Андреевна.

Пекарню «Дедов калач» на набережной я открыла через год после суда. Выкупила старое помещение с печью, на стену повесила те самые часы. Митька, теперь уже семнадцатилетний и выше меня на голову, по субботам стоит за кассой и важно выдаёт сдачу.

— Мам, это он? — сын кивнул на окно.

На другой стороне улицы, под облетевшим тополем, стоял Глеб. Сутулый, серый, с пакетом в руке. В пакете белел мой батон.

— Он, — сказала я.

— Выйдешь?

— Зачем, Мить? Я с ним давно попрощалась. Просто он этого не заметил.

Вечером зашёл Савва, седой и широкоплечий. Он всегда приходит со своими мандаринами и чужими новостями. Мы пили чай под тиканье дедовых часов.

— Знаешь, что он мне в колонии написал? — усмехнулся Савва. — «Передай Нике: я её недооценил».

— Он не меня недооценил, — я поставила чашку на блюдце. — Он думал, что терпение — это слабость. А я не терпела, Савва. Я считала.

За окном над Волгой садилось холодное розовое солнце. Маятник качнулся раз, другой. Время шло, и наконец-то оно шло в мою сторону.

Оцените статью
Добавить комментарии

;-) :| :x :twisted: :smile: :shock: :sad: :roll: :razz: :oops: :o :mrgreen: :lol: :idea: :grin: :evil: :cry: :cool: :arrow: :???: :?: :!:

— Раздел тебя до нитки, иди гуляй! — хохотал муж на крыльце суда, ещё не зная, кто ждёт его дома с папкой
Свекровь ворвалась ко мне с криком: «Где деньги?!» Через сутки без доступа остались все