Через восемь дней Евдокия Степановна уедет из этого дома с двумя клетчатыми сумками, ведром, из которого будет торчать куст крыжовника, и ключом, который ей никто не дарил. Ключ она заработает сама, хотя и не так, как привыкла. А пока она стояла посреди гостиной и пересчитывала подушки на диване цвета топлёного молока.
Подушек было девять, и ни одна ей не нравилась.
Дом младшего сына Глеба стоял в коттеджном посёлке под Костромой, на высоком берегу, откуда по утрам поднимался туман. Весь первый этаж был одной сплошной комнатой: кухня перетекала в столовую, столовая в гостиную, и негде было закрыть за собой дверь. В камине плясал нарисованный огонь, и пламя на экране повторялось по кругу каждые сорок секунд.
Евдокия Степановна это проверила с секундомером.
Ей было шестьдесят семь. Высокая и костистая, с прямой спиной бывшего агронома, она укладывала седую косу короной, как сорок лет назад на первом свидании с Петром Ильичом. Узловатые пальцы привыкли к земле, а не к гладкой столешнице. Всю жизнь она провела в Высокове, на даче над Унжей, где муж сам срубил баню и посадил шесть яблонь.
Прошлой весной она продала Высоково. Все деньги до последнего рубля ушли на свадьбу старшей дочери Лидии с Аркадием Ровенским: теплоход, оркестр, белые голуби и торт в человеческий рост. Аркадий тогда поднял бокал и сказал, что так в их роду ещё никто не женился. Он говорил это так, будто платил сам.

Хлопнула калитка, по дорожке зашуршали шаги. В дом вошла Вероника, жена Глеба, с тремя пакетами в руках и сумкой на плече.
Невысокая, крепкая, с рыжеватыми волосами, стянутыми в тугой узел, она всегда держала голову чуть набок, будто к чему-то прислушивалась. На пальцах у неё темнели пятна костного клея. Вероника переплетала старые книги для частных собраний: возвращала жизнь томам, которые помнили ещё керосиновые лампы.
— Давай-ка сюда, я помогу разложить, — Евдокия Степановна шагнула к пакетам.
— Спасибо, Евдокия Степановна, я сама, — Вероника мягко отвела пакет в сторону. — У меня здесь всё по полочкам, по своему порядку. Если переставить, я потом неделю гречку буду искать.
— Да что там искать! Крупа в шкафу, соль у плиты.
— Вот видите, а у меня соль в другом месте. — Вероника улыбнулась и принялась раскладывать покупки. — Отдыхайте, пожалуйста.
Евдокия Степановна вернулась к дивану и села на самый край, между седьмой и восьмой подушкой. Минут пять она разглаживала на коленях юбку, хотя та и так лежала ровно. Потом поднялась и ушла к себе наверх.
Ужинали втроём. Глеб приехал с реки поздно, обветренный и молчаливый, с планшетом под мышкой. Он работал гидрологом, мерил глубины и течения и разговаривал так, будто каждое слово тоже приходилось измерять.
Широкий и медлительный, с короткой отцовской бородкой, он ел обстоятельно и хвалил жену одним кивком. Евдокия Степановна дождалась, пока он доест, и отодвинула тарелку.
— Я тут погуляла по участку. Под клёном у вас пусто, а место золотое.
— Ага, — отозвался Глеб.
— Беседка там нужна. Резная, деревянная, с петушком на коньке, как у нас в Высокове была. А эти ваши железные стулья на веранде как в зале ожидания на вокзале. Сядешь, и ждёшь, когда объявят посадку.
— Под клёном будет мангал, — спокойно сказал Глеб. — Кирпичный, с навесом, я уже песок заказал.
— Мангал! — Евдокия Степановна всплеснула руками. — Дым, гарь, железо. Нет, я Лиде позвоню, у Аркаши есть знакомый плотник, он чертежи пришлёт.
— Мам, не надо никому звонить. — Глеб положил ладони на стол. — Это наш дом, мой и Вероники. Мы сами решим, что поставить под клёном.
— Ваш, значит. — Она выпрямилась ещё сильнее, хотя казалось, что сильнее уже некуда. — А я, значит, ради кого Высоково продала? Отцовские яблони кому отдала?
— Евдокия Степановна, — осторожно начала Вероника, — ведь Высоково ушло на свадьбу Лидии, а не…
— Я здесь не приживалка! — отрезала свекровь. — Не квартирантка с чемоданом!
Глеб посмотрел на жену, жена посмотрела в тарелку. Ужин доедали молча, каждый смотрел в своё. Слышно было только, как Глеб скребёт вилкой по фаянсу, собирая последние крошки.
Утром молодые уехали: Глеб на реку, Вероника в город, к заказчику с томом Карамзина без обложки. Евдокия Степановна проводила машину взглядом с крыльца, повязала фартук и приступила к делу.
Чугунные сковородки отправились в духовку: так их хранили всю жизнь, и ничего, никто не умер. Крупы из холщовых мешочков с вышитыми буквами она пересыпала в прозрачные пластиковые банки с крышками. Глиняные горшочки Вероники переехали на верхнюю полку, куда без табуретки не достать.
Свой свадебный сервиз с кобальтовой сеткой она выставила в стеклянную горку на самом виду. Шесть чашек, шесть блюдец, сахарница с отбитым краешком. Отступила на шаг, подумала и повернула сахарницу целым боком вперёд.
К обеду кухня стала похожа на ту, что была у неё в Высокове. Евдокия Степановна села на табурет, сложила руки на коленях и долго сидела так, не шевелясь.
Вечером Вероника открыла шкаф и замерла. Потом открыла второй, затем третий. Потом выдвинула ящик, где ещё утром лежали деревянные лопатки, и нашла там свёрнутые полотенца.
— Евдокия Степановна, а где сковородки?
— В духовке. Где им и положено быть.
— А мешочки с крупой?
— Выбросила я твои тряпочки. Моль в них заводится, а в банках всё видно.
Вероника медленно закрыла ящик. Она стояла спиной к свекрови, и по тому, как напряглась её шея, было ясно, что слова она подбирает тщательно, как нитку к редкому переплёту.
— Мешочки шила моя бабушка, — сказала она наконец. — Я вас очень прошу, больше никогда не трогайте мою кухню.
— Твою? — Евдокия Степановна поднялась с дивана. — А чьими деньгами она оплачена, напомни-ка? Я последнее отдала! Сорок лет жизни на теплоходе с голубями прогуляли! А мне теперь в собственном доме и ложку переложить нельзя?
— Ваши деньги, Евдокия Степановна, ушли на голубей Лидии и Аркадия, — ровно ответила Вероника. — А эта кухня куплена на наши. На мои переплёты и на зарплату Глеба, на каждую его ночь в палатке у реки.
— Ах ты…
— Спокойной ночи.
Вероника вышла, поднялась по лестнице, и дверь спальни закрылась за ней негромко и плотно. Свекровь осталась стоять посреди кухни с прозрачной банкой перловки в руках.
Глеб вернулся в одиннадцатом часу. Мать сидела внизу и плакала беззвучно, некрасиво, вытирая лицо уголком фартука. Наверху, за дверью спальни, жена тоже плакала, только тише.
Он выслушал обеих по очереди. Сначала Веронику: она говорила, глядя в стену, и ни разу не повысила голос. Потом мать: та говорила долго, сбивчиво, перескакивая с бабушкиных мешочков на отцовские яблони.
Потом он сел рядом с матерью на диван и взял её узловатую руку в свою.
— Ты подарила Лиде свадьбу. Это был твой подарок, и он был щедрым. Но он не даёт тебе права распоряжаться в моём доме.
— Я тебе мешаю, значит.
— Ты не лишняя, — Глеб покачал головой. — Ты гостья. Самая дорогая и любимая, но всё-таки гостья. А хозяйка здесь Вероника.
Евдокия Степановна долго молчала. Потом встала, открыла духовку и посмотрела на сковородки, сложенные стопкой, как в Высокове.
— Я ведь там всё сама решала, — проговорила она. — Где укроп, где лук, где картошка. Петя смеялся, называл меня главнокомандующей. А здесь мне и командовать некем.
Она закрыла духовку и ушла наверх, держась за перила обеими руками.
Потянулись тяжёлые дни. В доме стало вежливо и прохладно, как в приёмной у врача. Здоровались, желали доброго утра и спокойной ночи, говорили о погоде и о том, что надо купить молока.
Вероника вернула всё на прежние места, но новых мешочков не сшила. Вечерами она поднималась в мансарду, к своему рабочему столу с прессом и шилом, и сидела там до глубокой ночи. Глеб приносил ей бутерброды и уходил, не задавая вопросов.
Однажды он застал её над книгой, которую она переплетала уже третий раз.
— Опять не так?
— Корешок не держит, — сказала Вероника. — Я всё делаю правильно, а он не держит. Так бывает, когда бумага с одним прошлым, а обложка совсем с другим.
— Ты сейчас про книгу?
— Я сейчас про всё, Глеб.
Он сел рядом на пол и положил голову ей на колено. Так они и сидели, пока внизу не погас свет в комнате матери.
Евдокия Степановна больше ничего не переставляла. Она вышивала, сидя у искусственного камина, и не поднимала головы, когда кто-то входил. Однажды Вероника заметила, что свекровь вышивает яблоню.
В четверг позвонила Лидия.
— Глеб, мы с Аркадием в воскресенье приедем. Есть важный разговор, и он касается всех. Маму предупреди.
— Что случилось, Лид?
— В воскресенье, — повторила сестра и положила трубку.
Лидии было тридцать восемь. Она преподавала художественное литьё колоколов в училище и сама отливала их для деревенских церквей. Тяжёлую руку и упрямство она унаследовала от матери, а вот привычку решать всё сама до поры прятала за мужниной спиной.
Они приехали в полдень на новом чёрном внедорожнике, который Аркадий загнал на газон, не разглядев дорожки. Ему было сорок пять. Холёный, с тщательно подстриженными висками и перстнем на мизинце, он торговал прогулочными катерами и сам обожал ходить на своём, по имени «Ласточка».
— Ну, хозяева, принимайте! — громко объявил он с порога. — О нашей свадьбе, между прочим, до сих пор весь Ярославль вспоминает. Вчера встретил Соколовских, так они опять про голубей спросили!
— Здравствуйте, Аркадий, — сказала Вероника. — Проходите к столу.
Лидия поздоровалась сдержанно и поцеловала мать в щёку. Евдокия Степановна сразу заметила, что дочь не сняла с плеча сумку, будто приехала ненадолго или собиралась уйти в любую минуту.
Сели за тот же стол. Аркадий рассказывал про «Ласточку», про новый мотор и про то, как его катер обогнал губернаторский. Лидия ждала, пока он выдохнется, и крутила на пальце обручальное кольцо.
Потом она положила обе ладони на скатерть.
— Мама, мы с Аркадием решили, что будем возвращать тебе деньги за свадьбу. По частям, каждый месяц.
— Мы решили подумать, — поправил Аркадий, и улыбка у него стала узкой.
— Ты подумал, а я решила, — спокойно сказала Лидия. — Это разные…
Она осеклась, махнула рукой и продолжила:
— Мама, ты отдала нам отцовскую землю. Мы три дня гуляли на теплоходе, а у тебя нет своего угла. Так не годится.
— Лидочка, да что ты выдумала! — Евдокия Степановна замахала руками. — Это подарок! Подарки назад не берут!
— Подарки не отнимают последнее, — возразила дочь. — Это наша ответственность, и мы её возьмём.
— Лида права, — Глеб кивнул. — Ты молодец, сестрёнка.
Аркадий откинулся на спинку стула и побарабанил пальцами по столу.
— Лидия, мы, кажется, договаривались не обсуждать финансы при посторонних.
— Здесь посторонних нет, Аркаша, — ответила жена, не повернув головы. — Есть мама, мой брат и его жена. А на свадьбе ты так гордился голубями, будто сам их выкармливал.
Аркадий раскрыл рот, чтобы что-то возразить, но взглянул на тёщу и промолчал.
— Можно мне сказать? — Вероника отложила салфетку.
Все повернулись к ней. Евдокия Степановна поджала губы, но промолчала.
— Дело ведь не в деньгах, — сказала Вероника. — У Евдокии Степановны не осталось своего дома. Там, в Высокове, она была хозяйкой. А здесь она пытается построить своё Высоково внутри нашего дома. Отсюда и беседка, и сковородки в духовке.
Свекровь долго смотрела на свои руки, на узловатые пальцы с чернозёмом, въевшимся в складки кожи ещё с прошлых лет.
— Я была резкой с тобой, Вероника, — проговорила она глухо. — И с мешочками этими… нехорошо вышло.
— Мешочки я сошью новые, — ответила Вероника. — А вам ведь не беседка нужна, Евдокия Степановна, и не мангал. Вам грядки нужны. Своя земля, где вы сами решаете, где укроп, где лук.
Евдокия Степановна подняла голову. Губы у неё дрогнули, но она ничего не сказала.
— Давайте снимем вам домик за городом, — продолжила Вероника. — С садом, с огородом, чтобы было куда сажать.
— На какие шиши? — усмехнулась свекровь. — На мою пенсию? На неё разве что скворечник снимешь, и то без крыши.
— На те деньги, что будут возвращать Лидия и Аркадий. Как раз на аренду хватит. А когда-нибудь, может, получится и выкупить домик насовсем.
Все посмотрели на Ровенских. Лидия молча кивнула, без особой охоты, будто подписывала накладную. Аркадий крутил перстень на мизинце. Потом очень медленно и неохотно кивнул и он.
— Придётся «Ласточку» продавать, — сказал он в пространство перед собой.
— Придётся, — согласилась Лидия. — Голуби, Аркаша, дорого обходятся.
Домик нашли за четыре дня. Он стоял в деревне Овсяники, на склоне над рекой Костромой: бревенчатый, с синими наличниками, с яблонями в саду и заросшим огородом. В сарае лежали лопаты, оставшиеся от прежних хозяев.
Евдокия Степановна прошлась по участку, присела, взяла горсть земли и растёрла её в пальцах. Земля была жирная, тёмная, с запахом прелой листвы.
— Под чеснок самое то, — сказала она. — А смородину вот сюда, к забору.
— Вы хозяйка, вам и решать, — ответила Вероника.
Свекровь посмотрела на неё внимательно и долго, а потом протянула руку и поправила невестке выбившуюся рыжую прядь.
Переезжали через неделю, в субботу. Глеб таскал сумки, Вероника несла ведро с кустом крыжовника, который выкопала у себя под клёном. Там, где он рос, теперь будет мангал.
Аркадий не приехал. Говорили, что «Ласточку» купил какой-то рыбак из Плёса и переименовал её в «Окуня». Соколовские больше не спрашивали про голубей, а Аркадий перестал рассказывать о свадьбе. Каждый месяц он переводил тёще деньги и каждый раз писал в назначении платежа одно слово: «Долг».
Лидия приезжала к матери одна, по вторникам, с тяжёлыми сумками и без сумочки через плечо.
В ноябре Вероника получила заказ, о котором мечтала с училища: переплести для областного архива рукописный травник девятнадцатого века. Двести листов с рисунками трав, каждый лист как живой.
Она привезла его в Овсяники, чтобы показать свекрови.
— Это пижма, — Евдокия Степановна ткнула пальцем в пожелтевший рисунок. — От моли хорошо помогает, между прочим. Я тебе в новые мешочки зашью.
— Зашейте, — улыбнулась Вероника.
— И приезжайте весной с Глебом. Я рассаду подготовлю, томаты, перцы. Посадите у себя под клёном вместо этого вашего мангала.
— Евдокия Степановна!
— Шучу я, шучу, — свекровь махнула рукой. — Хотя на мангал тоже место найдётся, если подальше от клёна.
Вероника засмеялась и закрыла травник. Впереди была зима с её тихой работой за столом, весенняя рассада и новые мешочки с пижмой. И корешок наконец держал крепко.


















