— Верунь, ты запомни: третий улей слева, под крышкой.
— Мам, какие ульи? Почти полночь, ты чего не спишь?
— Не перебивай. Лёвке пока ни слова. Пусть сначала сам дорастёт.
— До чего дорастёт? Мам, у тебя голос странный…
— Всё, иди спать, реставраторша моя. Целую.
***
Я так и не поняла, что она имела в виду. Утром, в половине седьмого, телефон зажужжал на верстаке. Он стоял между банкой морилки и комодом сороковых годов, с которого я третий день снимала старый лак.
— Вер, — голос брата был низкий и хриплый, будто он всю ночь курил на холоде. — Ты стоишь или сидишь?
— Лёва, говори.
— Мамы ночью не стало. Инсульт. Прохор Ильич утром пришёл за медовухой, а она… в общем, вот.

Шлифовальная колодка выпала у меня из пальцев и укатилась под верстак. В мастерской пахло скипидаром и стружкой, за окном выла февральская метель. Екатеринбург казался мне в ту минуту краем света, откуда до Волги не добраться никогда.
— Я сегодня же выезжаю.
— Поезд до Саратова, оттуда я заберу. Хоронить в субботу. — Он помолчал. — Вер, ты только не раскисай. Мне одному тяжко.
Глеб пришёл в мастерскую через двадцать минут, в расстёгнутой куртке и с двумя стаканами кофе. Мой муж — судовой механик на пенсии, широкий, рыжебородый. Он из тех людей, которые сначала шутят, а потом молча делают всё, что нужно.
— Билет я тебе взял, — сказал он вместо приветствия. — Купе, нижняя полка. Мальчишкам пока ничего не говорил.
— Глеб, она мне ночью звонила. Что-то про ульи говорила, а я подумала, что она просто устала…
— Тихо. — Он поставил стаканы и обнял меня так, что хрустнули рёбра. — Ты не виновата. Слышишь? Я с пацанами приеду, как только закрою дела с подрядчиком.
Дома четырнадцатилетний Матвей, длинный и нескладный, оторвался от ноутбука и всё понял по моему лицу. Восьмилетний Гоша прибежал из ванной с зубной щёткой во рту.
— Мам, ты к бабушке Ане? — прошепелявил он. — Скажи ей, что я её пчёл больше не боюсь!
Матвей молча вынул у брата щётку изо рта и увёл его в комнату. Я стояла в коридоре в одном сапоге и не могла застегнуть молнию на втором.
***
Лев ждал меня на перроне в Саратове. Мы с ним всегда были похожи: оба высокие, оба с мамиными тяжёлыми бровями. Только он к сорока шести годам раздался в плечах, поседел висками и стал похож на старый буксир. Медленный, надёжный и усталый.
— Ну, привет, Верка. — Он отобрал у меня сумку. — Похудела.
— А ты постарел.
— Есть такое.
На заднем сиденье его «Нивы» сидела Жанна. Худенькая, с белыми, почти прозрачными волосами, с длинными ногтями цвета спелой вишни. Она всю дорогу стучала ими по экрану телефона, как дятел по сухой сосне.
— Соболезную, — бросила она, не поднимая глаз.
— Спасибо, Жанна.
До Хвалынска мы ехали два с половиной часа. Справа тянулась замёрзшая Волга, широкая и белая, с чёрными точками рыбаков на льду. Меловые горы стояли над ней, как старые слоны, укрытые снегом.
Похороны я почти не запомнила. Помню только, что батюшка картавил, а с кладбищенской берёзы на мамин гроб упала снежная шапка. Ещё помню, как Прохор Ильич, сосед, снял шапку и долго стоял с непокрытой лысой головой на морозе.
***
Мамин дом стоял в самом конце Садового тупика. Он был деревянный, с резными наличниками, которые отец красил каждую весну в голубой цвет. За домом начинался сад: шесть старых ореховых деревьев и вишняк. В глубине сада, под шиферными навесами, зимовали двенадцать ульев.
На четвёртый день я пошла их проверить. Мама держала пчёл тридцать лет, после того как ушла из фельдшерского пункта. Я прикладывала ухо к деревянным стенкам и слушала ровный тёплый гул. Это было похоже на дыхание.
— Вера! — Жанна стояла на крыльце, кутаясь в Лёвин тулуп. — Иди в дом, разговор есть. По делу.
Я вошла. На кухне пахло сушёной мятой и печкой. Лев сидел у окна и крутил в огромных ладонях пустую кружку.
— Значит, так, — Жанна села напротив и сцепила пальцы. — Давай без лирики. Дом на берегу, восемь соток, газ подведён. Сейчас такие улетают за четыре с половиной миллиона, и это я ещё скромно считаю.
— Жанна, ещё сорок дней не прошло.
— А банку какая разница, сколько дней прошло? — Она приподняла тонкую выщипанную бровь. — По факту дом пустой. Пустой дом гниёт. Ты в Екатеринбурге, мы в Саратове. Кто тут будет жить, пчёлы твои?
— Мамины пчёлы, — поправила я.
— Ну вот, видишь. — Жанна развела руками и посмотрела на мужа. — Лёв, скажи ей.
Лев поставил кружку на стол так осторожно, будто она была из тонкого стекла.
— Вер, ну… Жанка в чём-то права. Надо головой думать.
— Головой? — У меня задрожали губы. — Лёва, мы её позавчера закопали! Ты сам её до последнего шага нёс!
Жанна закатила глаза и встала.
— Ну всё, началось. Я в магазин. Как поплачете, позовёте.
Вечером я забралась с ногами на мамину кровать и позвонила Глебу.
— Она уже цену назвала, представляешь? Четыре с половиной миллиона. Прямо с порога!
— Представляю, — вздохнул он. — Вер, послушай меня. Наследство раньше чем через полгода не оформишь. Никто тебя сейчас ничего подписывать не заставит. Делай как сердце скажет, а я всё приму.
Потом я набрала Тамару. Мы дружим с первого курса, и вот уже пятнадцать лет она работает помощником нотариуса. Человек она резкий, курит тонкие сигареты и не терпит ни соплей, ни вранья.
— Слушай сюда, Вершинина, — Тамара всегда звала меня по девичьей фамилии. — Вы с братом наследуете поровну. Жена брата в этом раскладе вообще никто, ясно тебе? Без твоей подписи ни один покупатель даже на порог не ступит.
— Томка, мне страшно. Она такая… напористая.
— Напористые на моих глазах каждый день сдуваются, как резиновые уточки. Держи спину ровно.
***
Через два дня я услышала, как Жанна разговаривает по телефону в сенях. Говорила она громко, нараспев, как продавщица на рынке.
— Да, агентство «Волжский квадрат»? Это опять я. Пишите: вид на реку, сад, ореховые деревья, баня по-чёрному. Да, оценщик пусть едет в четверг. Пробную фотосессию тоже можно, только без хозяев в кадре.
Я вышла в сени с банкой мёда в руках. Сама не помню, зачем я её взяла.
— Какой ещё оценщик в четверг, Жанна?
Она даже не обернулась. Просто подняла палец с вишнёвым ногтем: мол, подожди, не мешай. Внутри у меня что-то щёлкнуло, как сломанная ветка.
— Положи трубку. — Я поставила банку на подоконник. — Никаких оценщиков. Никаких фотографий. Слышишь меня?
— Девушка, я вам перезвоню. — Жанна наконец опустила телефон и повернулась. Глаза у неё были светлые, водянистые и злые. — Это общий дом, Верочка. Я имею право знать, сколько он стоит.
— Это мамин дом.
— Был мамин. — Она пожала плечами. — Теперь он Лёвин наполовину. А значит, и мой.
Из комнаты вышел Лев. Он заполнил собой весь дверной проём, и было видно, как он устал.
— Девки, ну хватит. Ну что вы как кошки…
— Я тебе не девка, — в один голос сказали мы с Жанной.
Ночью Лев постучал ко мне. Я читала мамин старый дневник пчеловода: даты, роения, погода, мелким почерком в клеточку. Брат вошёл, сел на табуретку у двери и долго молчал, разглядывая свои валенки.
— Вер. Я тебе одну вещь скажу, только ты не ори.
— Не буду.
— Мы в долгах. — Он выдохнул это так, будто вынул занозу. — Жанка купила франшизу, кофе на колёсах. Два фургончика, кофемашины итальянские, всё как положено. А потом оказалось, что место плохое, аренда бешеная, бариста сбежали…
— Сколько, Лёва?
— Миллион восемьсот. С процентами уже больше двух. — Он поднял на меня красные глаза. — Микрозаймы, Вер. Коллекторы звонят ей на работу, мне в гараж. Позавчера соседке нашей звонили.
Я смотрела на него и не узнавала. Это тот самый Лёвка, который в девятом классе подрался с тремя пацанами из-за того, что они обозвали меня Каланчой. Тот Лёвка, который учил меня плавать на Волге и держал за подбородок, пока я барахталась.
— Почему ты раньше не сказал?
— Стыдно было. — Он потёр лицо ладонями. — Вер, я не жадный, ты пойми. Нас просто душат. Если продадим, мы выдохнем.
— Лёва…
— Я с Жанкой согласен. — Голос его стал твёрже. — Надо продавать. Так всем будет легче, и тебе тоже.
Он поднялся, табуретка скрипнула, и брат вышел, тихо прикрыв за собой дверь. До утра я лежала, глядя в потолок, на котором мама когда-то нарисовала мне фосфорные звёзды. Половина из них осыпалась, но несколько ещё слабо светились в темноте.
***
«Тойота» Глеба остановилась у калитки в одиннадцатом часу. Первым из машины вылетел Гоша, в шапке с помпоном и с расстёгнутым комбинезоном. За ним неторопливо вылез Матвей с рюкзаком и наушниками на шее.
— Мама! А где пчёлы? Они спят? А их можно разбудить?
— Можно, только они тебя покусают, — хмыкнул Матвей. — Привет, мам.
Глеб подошёл последним, пахнущий бензином и дорогой. Он обнял меня, уткнулся бородой в макушку и сказал совсем тихо:
— Взял отгулы до конца месяца. Шут с ним, с подрядчиком.
Я впервые за неделю заплакала по-настоящему, навзрыд, в его колючий шарф. Глеб молча гладил меня по спине. Гоша дёргал за рукав и спрашивал, почему мама плачет, а Матвей уводил его к калитке.
Лев вышел на крыльцо и крепко пожал Глебу руку.
— Правильно, что приехал.
— А как иначе? — Глеб прищурился. — Своих не бросают.
Жанна показалась в дверях, кивнула и сразу ушла обратно. За столом она сидела с прямой спиной, как на собеседовании, и пила чай мелкими глотками.
— Ну что, наследнички, — Глеб намазал хлеб маминым мёдом. — Как я понимаю, у вас тут дипломатический кризис?
Жанна поставила чашку так резко, что чай плеснул на клеёнку.
— А тебе, Глеб, откуда знать?
— Жена рассказала. Мы с ней, знаешь ли, разговариваем. — Он улыбнулся. — Есть у меня одна мысль. Летом сюда рыбаки со всей страны едут. Сдавать дом посуточно, деньги пополам. А в июле приезжать самим, всем вместе.
— Копейки! — Жанна фыркнула. — Сдача — это мусор вывозить и унитазы за чужими людьми мыть. Мне нужна продажа, а не геморрой.
— Жанна, — я накрыла ладонь Глеба своей. — Продажи не будет. Ни сейчас, ни через полгода.
Над столом повисла тишина. Слышно было только, как Гоша под столом шуршит фантиком.
В обед пришёл Прохор Ильич. Восемьдесят два года, бывший бакенщик, сухой и прямой, как весло. Он принёс завёрнутого в газету копчёного леща и поставил его на стол, как подарок к свадьбе.
— Сам коптил, — сказал он. — Руки уже не те, но лещ нынче жирный пошёл.
— Садитесь, Прохор Ильич. — Лев подвинул ему стул. — Чаю?
— С мёдом, голуба. С Аниным.
Он отхлебнул и долго смотрел в окно, на сад, засыпанный снегом.
— Анна Степановна каждый куст тут знала по имени, — сказал он наконец. — Орех вон тот, кривой, Верочкин. В день, как ты родилась, посадила. А рядом, ровный, — Лёвкин.
— Правда? — Матвей вынул наушник. — А мне никто не говорил.
— Ей давление давно жить мешало, — продолжал старик, будто не слыша. — Таблетки прятала, чтоб вы не волновались. Я ей говорил: Аня, не дури. А она отвечала: мне детям ещё дом передать надо, целёхоньким.
Жанна резко встала, громыхнув стулом.
— Простите, мне надо позвонить.
Дверь за ней захлопнулась, с полки упала мамина вязаная прихватка. Прохор Ильич медленно поднял её, положил на место и сказал, ни к кому не обращаясь:
— Эх. Беда, когда в доме не тепло, а сквозняк.
Вечером на всей улице погас свет: где-то на подстанции оборвало провод. Глеб с Лёвой развели костёр в железной бочке за баней. Матвей чистил картошку, я резала лук, а Гоша таскал из поленницы дрова.
— Мама уху вот так варила, помнишь? — Лев помешивал в котелке. — С дымком, и рюмку водки в конце вливала.
— Чтобы рыба не горчила, — улыбнулась я. — А мы с тобой спорили, кому достанется голова.
— Тебе всегда доставалась. — Он усмехнулся. — Ты ныла громче.
Жанна стояла у калитки с телефоном, подсвечивая себе экраном лицо. В темноте она казалась бледным призраком.
Утром она не выдержала. За завтраком швырнула ложку в тарелку с кашей.
— Значит, так. Из «Волжского квадрата» мне звонят каждые два часа. Объект в базе оставлять или снимать? Лёва? Вера? Я жду ответ.
Лев молчал и смотрел в окно. Я подняла голову.
— Снимай.
Глеб положил руку мне на колено. Гоша выглянул из-за двери и тут же исчез.
— Ах так! — Жанна вскочила, схватила с вешалки пуховик. — Ну и сидите тут со своими пчёлами. Я к Ленке поеду, ночую у неё.
На пороге она обернулась.
— Ты тут не царица, Верочка. Не одна ты решаешь.
Дверь грохнула так, что в серванте зазвенели мамины рюмки.
***
В тот же вечер я вдруг вспомнила. Третий улей слева, под крышкой. Слова ударили меня, как током, прямо посреди мытья посуды.
— Лёва! — Я выскочила в сени в одних носках. — Одевайся. Пошли к пчёлам.
— Ты чего, Вер? Ночь же, мороз.
— Мама мне звонила. В ту ночь, перед… Сказала: третий улей слева, под крышкой. И просила тебе пока не говорить.
Лев побледнел. Он молча натянул валенки, взял фонарь, и мы пошли по скрипучему снегу через сад. Глеб с мальчишками стоял на крыльце и смотрел нам вслед.
Третий улей слева оказался пустым. Пчёл там не было с осени, мама записала в дневнике: «Семья ушла, улей под хранение». Лев осторожно снял крышку, и под ней, в холщовом мешочке, мы нашли толстый конверт.
На конверте маминым почерком было выведено: «Вере и Лёве. Вместе».
Читали мы на кухне, при свечке, потому что свет так и не дали. Внутри оказались письмо и сберкнижка.
«Дети мои. Я знаю, что сердце, вернее, голова у меня шальная, поэтому пишу заранее. Лёва, я всё знаю про ваши долги, мне Прохор рассказал, ему звонили. Не стыдись. Тут на книжке шестьсот тысяч, это мёд за двадцать лет. Это тебе, но с одним условием: дом не продавать. Дом — это ваш общий берег. Ругаться будете — орех ваш погибнет, я проверяла, деревья это чувствуют. Держитесь друг за друга, как я вас учила держаться за лодку. Мама».
Лев закрыл лицо ладонями. Плечи у него тряслись, и сквозь пальцы капало на клеёнку. Я впервые в жизни видела, как плачет мой старший брат.
— Она знала, — повторял он. — Вер, она всё знала. И молчала. И копила…
— «Пусть сам дорастёт», — прошептала я. — Вот что она имела в виду, Лёва. Чтобы ты сам выбрал.
Гоша, в пижаме с ракетами, забрался ко мне на колени.
— Мам, а почему тётя Жанна такая сердитая?
— Потому что она боится, Гошенька. — Я обняла его. — Когда человек боится, он кусается, как пчела. А бабушка нам написала, что надо держаться вместе.
— Как за лодку? — уточнил Гоша.
— Как за лодку.
Наутро мы взяли у Прохора Ильича его старую «Казанку». Лёд у берега уже сошёл, и Волга была серой, тяжёлой, с первыми весенними полыньями. Пахло талой водой и мокрым деревом.
— Вот здесь, — Лев показал на песчаную косу, — мама нас с тобой на мель высаживала и уплывала на сто метров. Чтоб мы сами дорогу нашли.
— Я ревела, а ты меня за руку тащил. — Я засмеялась. — И ругался, как сапожник.
— Мам, а дядя Лёва правда ругался? — восхитился Матвей.
— Ещё как, — хмыкнул Глеб, налегая на вёсла. — Ты что думаешь, твоя мама зря такая боевая выросла?
Вечером Жанна вернулась. Мы сидели в саду под ореховыми деревьями, на старой скамейке, укрытой пледами. Я как раз сказала вслух то, о чём думала весь день.
— Значит, так. Дом не продаём. С мая сдаём рыбакам, деньги пополам. Каждый июль собираемся здесь, все до единого. Это теперь наш закон.
— Принято, — сказал Лев. На этот раз твёрдо, без запинки.
— Ура! Каждое лето на Волгу! — заорал Гоша.
— Это что за собрание акционеров? — Жанна стояла у калитки с чемоданом на колёсиках. — А меня, значит, не позвали?
Она увидела на столе конверт и сберкнижку. Схватила их, пролистала, и лицо её пошло красными пятнами.
— Шестьсот тысяч? Это что, подачка? Нам два миллиона нужно! Два! А вы тут хороводы водите над письмами покойницы!
— Жанна, — Лев поднялся во весь рост. — Положи.
— Не положу! — Она швырнула письмо в снег. — Ты выбирай, Лёва, прямо сейчас. Или продаём дом, или разбирайся со своими коллекторами сам. Я в этом болоте тонуть не собираюсь!
Гоша прижался ко мне. Матвей молча встал и загородил его плечом. Я поднялась, подняла мамино письмо из снега и бережно стряхнула с бумаги мокрые хлопья.
— Хватит, Жанна. Это не твоё.
— Лёва! — Жанна не слушала. — Я жду!
Брат долго смотрел на жену. Потом на меня. Потом на кривой ореховый куст и ровный рядом.
— Фургоны твои — это твой выбор был, Жанна. Я подписывал, потому что любил. — Голос у него был спокойный, тяжёлый, как волжская вода. — А мамин дом — это не твоё и не моё. Это наше с Веркой. И я его не продам.
— Это окончательно?
— Окончательно.
Жанна стояла, приоткрыв рот, и я видела, как в её светлых глазах сменяются злость, обида и страх. Потом она развернулась, и колёсики чемодана застучали по обледеневшей дорожке.
— Сам и выплывай, раз ты такой умный! — крикнула она уже из-за калитки.
Я подошла к брату и взяла его за огромную шершавую руку.
— Лёва. У нас с Глебом есть отложенные деньги, на машину Матвею копили. Подождёт машина. Вместе с маминой книжкой закроем самое страшное.
— Вер, я не могу…
— Можешь. — Глеб положил руку ему на плечо. — Семья, брат. Отдашь, когда отдашь. Только дом не трогай.
Лев кивнул. Сказать он ничего не смог.
На следующий день мы поехали на кладбище. Снег там уже осел, и с берёз капало. С фотографии на кресте мама смотрела строго, но уголки губ у неё дрожали, будто она вот-вот рассмеётся.
— Мам, я нашла твой улей, — сказала я тихо. — Мы всё поняли. Лёвку вытащим. Дом стоит. Пчёлы спят.
Лев положил на снег веточку с орехового дерева. Он постоял, переминаясь, и вдруг сказал:
— Я думал, Вер, что главное — не утонуть. А главное, оказывается, знать, к какому берегу грести.
Гоша подёргал его за рукав.
— Дядя Лёва, а летом научишь меня рыбу коптить? Как дедушка Прохор?
— Научу, — улыбнулся брат. — И плавать научу. Только за подбородок держать не буду, ты и сам справишься.
Мы шли к машине по раскисшей дороге, и над Хвалынском кружили первые грачи. Я думала о том, что мама знала всё наперёд: и про долги, и про Жанну, и про нас. Она нарочно оставила нам загадку, чтобы мы разгадывали её вместе. Мы и разгадали — втроём, плечом к плечу, как когда-то держались за борт её старой лодки.


















