«Скука, девочки. Абсолютная, невыносимая скука», — Вероника Одинцова лениво покрутила в пальцах ножку бокала.
Панорамные окна ее пентхауса отражали огни ночного города, но Веронике этот вид осточертел.
Катя Ушакова, растянувшись на диване, хмыкнула. «Что, Вероника, папины миллионы уже не радуют?»
«Радуют. Но предсказуемо», — Вероника пожала плечами. «Все предсказуемо. Этот год — Мальдивы. Следующий — этот скучный банкир Илюша, которого мне сватает отец».
«А ты не выходи», — вставила Света.
«И что? Ждать, пока мне стукнет тридцать? Вся наша жизнь — это сделка. Главное — заключить ее повыгоднее».
«Тогда в чем проблема? Банкир — выгодная партия», — Катя явно не понимала сути претензий.
«Потому что это его сделка, а не моя. Они все думают, что я просто красивая кукла, которую можно выгодно пристроить. Что я сама ничего не могу».
«А ты не кукла?» — Света улыбнулась, и в этой улыбке было больше яда, чем в бокале Вероники.
Вероника прищурилась. «Я могу сделать что угодно. Могу взять любого… самого… ничтожного человека… и сделать из него короля. Просто потому, что могу».
«Например?»
«Например, взять человека с самого дна. Бомжа. И… выйти за него замуж».
Подруги замерли, а потом рассмеялись. Громко, немного истерично.
«Ты сумасшедшая», — выдохнула Катя.
«Это вызов, Вероника? Ты же не посмеешь», — добавила Света.
«Спор. Я найду на улице первого попавшегося. Через три месяца у нас будет свадьба. И он будет выглядеть лучше всех ваших ‘банкиров’».
«А что потом?» — Катя все еще улыбалась. «Разведешься через неделю?»
«А потом… я превращу его в богатого человека. Докажу, что могу. Что мое слово — закон».
«Ты ставишь на кон свою репутацию. Отец тебя…»
«Моя репутация — это моя игра. А отцу я докажу, что я не просто его дочь. Я — Одинцова».
«Хорошо», — Катя подняла свой бокал. «Я ставлю на то, что ты не продержишься и недели. Ты слишком брезглива».
«Договорились», — Вероника улыбнулась.
Игра началась.
Вероника, в своем кашемировом пальто цвета кэмел, чувствовала себя инородным телом на задворках вокзала. Запах сырости и выхлопных газов смешивался с ароматом ее духов.
Она искала не просто бедняка. Ей нужен был типаж. Фактура. Тот, в чье превращение никто не поверит.
Она нашла его у входа в какую-то столовую для бездомных.
Он сидел на ступеньках, читал книгу. Книгу. В потрепанной, но твердой обложке.
Он не выглядел опустившимся. Просто… не отсюда. Грязный, да. Заросший. Но спина прямая. Он не ежился от холода, а сидел с каким-то странным, почти аристократическим спокойствием.
Она подошла, стараясь не морщиться от запаха. «Простите».
Он поднял глаза. Спокойные, очень светлые, серые глаза. Никакой мольбы. Никакой злости. Просто… наблюдение.
«Да?»
«Я… У меня есть предложение», — она вдруг почувствовала себя невероятно глупо. Весь ее отрепетированный монолог вылетел из головы.
«Предложения бывают разными», — он улыбнулся, и эта улыбка была удивительно приятной, несмотря на спутанную бороду. «Я слушаю».
«Я хочу… помочь вам. Дать работу. И жилье».
«Просто так?» — он отложил книгу. «Данте». У Вероники едва заметно дергнулась бровь. Она узнала обложку. Это было дорогое издание.
«Ты читаешь… это?»
«Пытаюсь».
«На итальянском?» — ее голос предательски дрогнул от удивления.
«А это сложно?» — он снова улыбнулся.
Она собралась. «Не совсем просто так. Это… проект».
«Проект?» — он усмехнулся. «Я похож на экспонат? На что-то, что нужно реставрировать?»
«Вы похожи на человека, которому нужна помощь», — отрезала она, возвращая себе привычную стальную интонацию. «А я ищу человека для… специфической работы».
«Меня зовут Егор», — сказал он, вставая. Он был высоким, выше ее даже на каблуках. «И помощь мне не нужна. Но от интересного разговора не откажусь. Особенно, если он предполагает ужин».
«Вероника. Вам нужна будет… полная смена имиджа».
«То есть, я вас не устраиваю в текущей комплектации?» — в его голосе была легкая ирония, которая ее задевала.
«Вы — идеальный материал. Но вам нужно… отмыться. И переодеться».
«Тогда ведите, Вероника. Посмотрим на ваш ‘проект’».
Она поселила его в гостевом флигеле, подальше от основного дома.
«Ванная там», — бросила она, указав на дверь. — «Я пришлю прислугу, чтобы… убрали вашу старую одежду».
«Не нужно прислугу», — спокойно ответил он. «Я сам. И я не заразный, Вероника. Просто грязный».
Он провел в ванной почти четыре часа. Вероника сидела в гостиной флигеля, нервно листая журнал. Она не могла выбросить из головы этот «Данте». Кто он? Сбежавший профессор? Сумасшедший интеллектуал?
Когда он вышел, она не сразу его узнала.
Вода смыла грязь. Перед ней стоял мужчина лет тридцати пяти, гладко выбритый, с резкими, красивыми чертами лица. Мокрые темные волосы были коротко подстрижены. Он был завернут в халат.
Но главное — взгляд. Он не изменился. Такой же спокойный, наблюдающий. Ироничный.
«Халат вам идет больше, чем лохмотья», — съязвила она, чтобы скрыть свое изумление.
«А вам идет роль благодетельницы», — парировал он.
На диване лежала одежда, которую она велела купить. Простые джинсы, свитер, белье.
«Это…» — начала она.
«Спасибо. Полагаю, теперь я больше похож на ‘проект’?»
Первые недели были противостоянием.
Она повела его по самым дорогим магазинам. «Проект» должен был выглядеть на миллион.
«Нам нужен кашемир. Итальянский крой», — командовала она, подталкивая его к консультантам, которые брезгливо косились на его простую, хоть и чистую, одежду.
«Вероника», — остановил он ее в центре зала. «Мне не нужна мишура. Мне нужна… просто одежда. Функциональная».
«Ты не понимаешь! Ты должен выглядеть… дорого!» — прошипела она, теряя терпение.
«Я должен выглядеть, как я. А ‘дорого’ — это просто. ‘Достойно’ — сложнее».
Он сам подошел к вешалкам. Он наотрез отказывался от кричащих брендов. Он выбирал вещи с поразительным вкусом. Темно-синий пиджак, который сел идеально. Простые, но идеально скроенные брюки.
«Откуда ты… знаешь ткани?» — не выдержала она, когда он повертел в руках галстук и отбросил его.
«Я много читал», — уклончиво ответил он.
Она злилась. Он не вел себя как благодарный спасеныш. Он вел себя… как равный. Или даже… выше.
Вечерами она пыталась его «учить».
«Это вилка для устриц. Это для рыбы».
Они сидели за огромным столом в ее столовой.
Он взял вилку для устриц. «Вы ошибаетесь, Вероника. Эта — для десерта. Для устриц подают другую, с тремя зубцами. И обычно ее кладут справа».
Она замерла.
«Ты… откуда?!»
«Книги, Вероника. В них много полезного. Даже в тех, что нашел на свалке», — он улыбнулся.
Чтобы проверить его, она повела его на закрытый показ в галерею современного искусства. Сама она в этом ничего не понимала, но это было модно.
«А это», — вещал лощеный искусствовед, — «шедевр деконструктивизма, отражающий фрустрацию постиндустриального…»
«Простите», — вдруг подал голос Егор. «А вы уверены, что это не просто плохая копия раннего Рихтера? Причем копия, сделанная левой ногой. Посмотрите на мазок. Он… трусливый».
Зал замер. Искусствовед стал пунцовым.
«Молодой человек, вы…»
«А вот та работа», — Егор кивнул на невзрачную картину в углу, — «вот это интересно. Это же чистая ‘Арте повера’. Использование мусора для создания смысла. Очень честно».
Вероника потащила его к выходу под возмущенный шепот.
«Ты что творишь?» — зашипела она в машине.
«Говорю правду. Ты же этого хотела? Честности?»
Их «уроки» превратились в споры. Она ожидала жалоб на жизнь, но он рассказывал о Данте. Он цитировал экономические теории. Он обсуждал с ней ее же бизнес.
«Папа считает, что этот контракт…»
«Твой папа не прав», — перебил он, глядя на город с высоты ее пентхауса. «Он смотрит на краткосрочную выгоду. Он потеряет репутацию. Это нерационально».
Вероника была ошеломлена. Он говорил то, о чем она сама боялась подумать.
Она все чаще ловила себя на том, что ей интересно с ним. Интереснее, чем с кем-либо из ее круга.
Интрига росла. Кто он? Бывший профессор? Разорившийся бизнесмен?
«Почему ты оказался там?» — спросила она однажды.
«Искал что-то. Наверное, честность», — ответил Егор.
«Нашел?»
«Пока не уверен. А ты? Зачем тебе этот маскарад?»
«Это не маскарад. Это спор», — вырвалось у нее.
Он посмотрел на нее. Долго, изучающе.
«Спор. Ты играешь жизнями людей?»
«Я даю тебе шанс! Я могу сделать тебя… кем угодно!» — она вскочила, злясь на себя за откровенность.
«Я уже ‘кто угодно’, Вероника. Я — Егор. А ты?»
Этот вопрос задел ее. Впервые за долгие годы.
Однажды она говорила по телефону с Катей.
«Да, Катюш, ‘проект’ идет по плану. Он почти… ручной. Уже лает по команде», — она рассмеялась, глядя, как Егор возится с кофемашиной.
Егор замер. Он медленно повернулся.
Вероника осеклась и быстро закончила разговор.
«Ручной?» — тихо спросил он.
«Егор, я… это просто слова…»
«Нет. Это правда. Твоя правда». Он поставил чашку. «Я думал, ты другая. Но ты такая же, как они».
Он пошел к выходу.
«Стой! Куда ты?» — она испугалась. Не из-за спора. Она поняла, что не хочет, чтобы он уходил.
«Обратно. К Данте. На ступеньки».
«Я не хотела! Я…»
«Ты боишься, Вероника. Ты боишься их», — он кивнул на ее телефон. «Боишься отца. Боишься показаться не той. Но больше всего ты боишься себя».
Он был прав. Она смотрела на него, и ее привычная броня трещала.
«Не уходи», — прошептала она.
Он остался. Но что-то изменилось.
Она перестала его «учить». Она начала его видеть.
Он приносил ей какие-то простые полевые цветы, которые находил в парке во время своих утренних прогулок.
«Это… нелепо», — говорила она, но ставила их в дорогую хрустальную вазу.
Она вдруг поняла, что ей не нужно «превращать» его в кого-то.
Он был умнее ее подруг. Глубже ее отца. Настоящее всего ее окружения.
Она влюбилась. Не в проект. В него. В его спокойствие, в его иронию, в его ум.
«Ты такой же ‘бездомный’, как и я, Вероника», — сказал он ей как-то вечером. «Просто твой вокзал — этот пентхаус».
«Егор… этот спор… он не важен», — сказала она за неделю до свадьбы.
«Важен», — он мягко взял ее руку. «Нужно довести дело до конца. Ради тебя».
«Но это же обман! Я… я не та, за кого…»
«Ты уверена, что обман — это я?»
Решение о свадьбе взорвало их маленький мир. Первым приехал отец, Григорий Семенович.
Он не кричал. Он вошел в пентхаус с таким ледяным выражением лица, что Вероника невольно поежилась.
«Ты отменишь это», — сказал он вместо приветствия.
«Нет, папа».
«Я не спрашиваю. Я ставлю тебя в известность. Ты позоришь семью, Вероника! Выйти за… за него!»
«Он лучший человек из всех, кого я знаю».
«Он нищий! Ты сошла с ума?» — Григорий Семенович ударил ладонью по столу. «Я поговорю с ним. Сколько он хочет? Миллион? Пять? Я заплачу ему, и он исчезнет».
«Он не возьмет. Он другой».
«Все берут, Вероника! Ты просто не знаешь цену!»
В этот момент из гостевой комнаты вышел Егор.
«Здравствуйте, Григорий Семенович».
Отец Вероники окинул его презрительным взглядом. «Значит, это ты. ‘Проект’. Я пробил тебя по всем базам. Ты — призрак. Пустое место. У тебя нет ни прошлого, ни счетов, ни следов. Кто ты такой?»
Вероника замерла.
Егор спокойно посмотрел ему в глаза. «Я человек, которого любит ваша дочь. Этого недостаточно?»
«Нахал!» — взревел Одинцов. «Не будем ходить вокруг да около. Назови свою цену. Я избавлю свою дочь от этого позора».
«Я боюсь, у вас не хватит средств, чтобы купить то, что я ценю», — ровно ответил Егор.
«Вон из моего дома!»
«Это мой дом, папа», — твердо сказала Вероника, подходя к Егору. «И он мой будущий муж. Свадьба через неделю».
«Ты пожалеешь. Я перекрою тебе все. Все счета. Все карты. Ты останешься с ним… на том вокзале, откуда его взяла!»
«Значит, так тому и быть», — ответила Вероника, хотя внутри у нее все сжалось от страха.
Отец ушел, хлопнув дверью.
«Ты не должна была этого делать», — тихо сказал Егор. «Это твоя жизнь».
«Я уже сделала, Егор. Я выбрала».
Следующими были «подруги». Катя и Света приехали под предлогом «спасти Нику».
«Ника, детка, одумайся», — начала Катя, осматривая гостиную. «Мы же… пошутили. Ты зашла слишком далеко. Это уже не смешно».
«Свадьба — это не шутка», — заметила Вероника.
«Конечно, не шутка!» — подхватила Света. «Ты можешь просто… отменить. Сказать, что он сбежал. Или заболел. Мы прикроем. Отец будет счастлив».
«Я не отменю. Я люблю его».
Катя и Света переглянулись. Такого ответа они точно не ожидали.
«Любишь?» — Света изобразила шок. «Его? Ника, он же… он ничто. Пустое место. Ты его создала из грязи».
«Он — единственный настоящий человек во всем моем мире. А теперь уходите».
Она выставила их за дверь. Она осталась одна. Против всех.
Утро свадьбы было напряженным. Вероника сидела перед зеркалом в своем роскошном платье. Она дрожала.
Егор вошел в комнату. Он нарушил традицию, но сейчас было не до них.
«Ты дрожишь. Все еще боишься?»
«Боюсь не за себя. За тебя», — прошептала она, глядя на его отражение. «Они… они съедят тебя. Весь этот зал… они пришли на ‘цирк’».
«Я крепкий орешек, Вероника», — он положил руки ей на плечи. «Не волнуйся. Ты готова к этому ‘шоу’?»
«Только если ты рядом».
«Я рядом».
Свадебный зал гудел, как улей. Все сливки общества, которых созвал отец (в надежде, что публичный позор ее остановит), пришли посмотреть на «цирк Одинцовой».
Вероника шла к алтарю. Она чувствовала на себе сотни взглядов. Презрительных, любопытных, злорадных.
Отец отказался ее вести. Она шла одна.
Она видела, как Катя и Света в первом ряду снимают ее на телефоны, ядовито улыбаясь. Они предвкушали ее крах. Они ждали, что она сломается, расплачется, сбежит.
Егор, в идеально сшитом смокинге, выглядел… ошеломительно. Не как «сделанный» король. Как настоящий.
Он стоял у алтаря и смотрел только на нее. Его спокойствие было ее якорем.
Вероника, в белом платье, подошла к нему и взяла его за руку. Ей стало плевать на всех.
Распорядитель, бледный от осознания «важности» момента, торопливо проговорил слова.
«…объявляю вас мужем и женой».
Раздались жидкие, вежливые аплодисменты.
«А теперь», — сказал распорядитель, — «слово жениху».
Катя и Света подались вперед, включая запись на телефонах.
Егор взял микрофон.
«Я должен кое-что сказать», — его голос был спокоен, но разнесся по всему залу.
«Вероника… Я благодарен тебе за то, что ты увидела во мне… ‘материал’», — он усмехнулся.
Вероника напряглась. Зал замер, предвкушая исповедь.
«Я знаю, с чего все началось. С пари».
По рядам пронесся громкий, возбужденный шепот.
«’Богачка вышла за бездомного, чтобы позлить родню’. Так, кажется, это выглядело со стороны?»
Зал ахнул. Отец Вероники, Григорий Семенович, стал багровым. Катя и Света победно, открыто улыбались. Они выиграли.
«И ты, Вероника, честно выиграла этот спор. Ты привела меня сюда. Ты сделала из ‘ничего’… вот это», — он окинул себя взглядом.
Он повернулся к гостям.
«Вы все пришли посмотреть на финал этого спора. На ‘цирк Одинцовой’».
«Но есть одна вещь, которую вы все, включая мою невесту, должны знать».
Он посмотрел прямо на Григория Семеновича.
«Вы ведь знаете ‘Инвест-Капитал Групп’, Григорий Семенович?»
Отец Вероники побледнел. Улыбка сползла с его лица. Это была закрытая информация.
«Вы так хотели стать их младшим партнером в прошлом квартале. Вы писали им письма. Вы искали встречи».
Григорий Семенович начал медленно садиться.
«Вы даже пытались ‘пробить’ меня. И ничего не нашли. Потому что ‘призраков’ не существует. Существуют люди, которые умеют защищать свою информацию».
Он улыбнулся. «Так вот. Я — Егор Андреевич Соколовский. Единственный владелец этой ‘группы’».
Если до этого в зале был шепот, то теперь наступило полное, оглушительное оцепенение.
«Что?» — прошептала Вероника, вцепившись в его руку.
«Я каждый год провожу так месяц. Вне ‘мишуры’», — продолжил Егор, не обращая внимания на шок гостей. «Я ищу людей. Настоящих. А не тех, кто хочет стать моим ‘партнером’ или моей ‘выгодной партией’».
Его взгляд метнулся к отцу невесты.
«Я искал честность. Ту самую, о которой говорил. И я ее нашел».
Он повернулся к Веронике.
«Ты единственная, кто подошел ко мне, не прося денег. Ты, со своим безумным спором… ты хотела создать. А не взять».
«Ты увидела меня, когда я был ‘ничем’».
Он снова посмотрел в зал, на Катю и Свету. Их лица были белыми, как мел.
«А теперь, когда все формальности улажены… Я бы хотел попросить всех, кто пришел сегодня на ‘цирк’, покинуть зал. Мы с женой хотим отпраздновать».
Все ахнули во второй раз.
Это был не просто конфуз. Это был разгром.
Григорий Семенович схватился за сердце. Его «младшее партнерство» только что сгорело.
Катя и Света, под взглядом Соколовского, первыми вскочили и, толкая стулья, бросились к выходу.
Остальные гости, неловко переглядываясь, поспешили за ними.
Через пять минут в огромном зале остались только они вдвоем и растерянные официанты.
Вероника смотрела на него во все глаза.
«Ты… ты…»
«Я — Егор», — он улыбнулся. «Тот самый, что читал Данте на ступеньках. Просто у меня… чуть больше возможностей, чем я показывал».
«Но… зачем? Зачем ты позволил мне все это? Этот спор… этот позор?»
«Это был не позор, Вероника. Это был твой выбор».
«Я тоже заключил пари. Сам с собой. Что найду ту, которая полюбит не Соколовского с его ‘Инвест-Групп’, а Егора».
Он нежно коснулся ее щеки.
«Ту, что будет готова пойти против отца и всего мира ради ‘нищего’».
«Ты победила в своем споре, Вероника. Ты доказала, что можешь ‘сделать’ короля».
Он поцеловал ее.
«А я выиграл свой».
Вероника вдруг рассмеялась. Настоящим, счастливым, свободным смехом.
Она посмотрела на опустевший зал, на нетронутые столы.
«Значит, пари выиграли мы оба», — прошептала она.
«И что мы будем делать теперь?»
«Теперь?», — Егор подхватил ее на руки. — «Теперь мы будем ужинать. Наконец-то».
Это была самая выгодная сделка в ее жизни. И самая честная.
Ее настоящая игра только начиналась.
Эпилог. Два года спустя.
Они больше не жили в пентхаусе. Вероника настояла на переезде в большой загородный дом, окруженный старым сосновым лесом.
Пентхаус напоминал ей о «сделках» и «спорах». А здесь… здесь была жизнь.
Вероника сидела на террасе. Она больше не носила кашемировые пальто цвета кэмел. На ней были простые льняные брюки и рубашка мужа.
Она работала над чертежами. После свадьбы она не вернулась в фирму отца. Она открыла свой собственный небольшой благотворительный фонд — тот самый, что строил столовые для бездомных. Настоящие, чистые, с библиотеками.
Она доказала, что она — Одинцова. Но совсем не так, как думала раньше.
Егор вошел на террасу, неся две кружки. Не бокалы.
«Ты снова здесь? А обещала отдыхать», — он сел рядом.
«Не могу. У нас открытие через неделю, а подрядчик…»
«Я поговорю с подрядчиком», — он улыбнулся. — «Отдыхай. Ты и так сделала невозможное».
Отношения с отцом медленно, со скрипом, восстановились. Григорий Семенович так и не стал партнером Соколовского, но зятем своим почему-то гордился.
Подруг — Катю и Свету — Вероника больше не видела. Их мир скукожился до обсуждения новых сумок, а ее — расширился до масштабов реальных дел.
«Хорошо», — она отложила бумаги. — «Уговорил. Пойдем погуляем?»
«Сначала… у меня есть гость. К тебе», — сказал Егор, и Вероника заметила, что он напряжен.
«Ко мне? Я никого не…»
Она замолчала. Из-за угла дома вышла женщина.
Она была не из их мира. И не из мира отца Вероники.
Простая, очень уставшая, с выцветшими глазами и преждевременными морщинами. На ней была скромная, но чистая одежда.
Женщина остановилась в нескольких шагах.
«Здравствуйте», — сказала Вероника, вставая. «Вы к Егору?»
«Я к вам обоим», — у женщины был тихий, но твердый голос.
Егор вышел вперед, закрывая собой Веронику. Он был абсолютно бледным.
«Марина?» — его голос был неузнаваем.
«Ты меня помнишь. Хорошо», — женщина криво усмехнулась.
«Вероника, это…» — начал было Егор.
«Кто это, Егор?» — Вероника почувствовала, как внутри у нее все неприятно сжалось.
«Я — Марина Соколовская», — просто сказала женщина. — «Его жена».
Вероника отшатнулась. «Что? Какая жена? Егор?»
«Мы… мы развелись. Десять лет назад. До… до всего», — сказал Егор, не сводя глаз с женщины.
«Ты так думаешь?» — Марина смотрела на него без ненависти. Просто с бесконечной усталостью.
«Я видел бумаги. Мои юристы…»
«Твои юристы занимались твоей империей. А я… я была в другом месте. Ты же знаешь, где, Егор».
Егор молчал.
«Ты сказал, что я больна. Что мне нужно ‘отдохнуть’. Ты упрятал меня в частную клинику. На десять лет, Егор».
«Это было необходимо», — глухо сказал он. «Ты была… не в себе».
«Я была не в себе от твоих измен. Но комиссия так не думает. Я вышла месяц назад. Абсолютно здоровой. Абсолютно ‘дееспособной’, как они написали».
«Что тебе нужно, Марина?» — спросил он.
«Бумаги о разводе я подписывала в состоянии… ‘аффекта’. Или ‘под давлением’. Так сказал мой новый юрист. Он считает, что все решения, принятые ‘недееспособной’, можно аннулировать».
Женщина перевела взгляд на Веронику. На ее дом. На ее спокойную, сытую жизнь.
«Я видела вашу свадьбу. В журнале. ‘Сказка о Золушке’ наоборот. Красиво».
«Что. Тебе. Нужно?» — повторил Егор.
«Я не подавала на развод. А значит…» — она посмотрела на Веронику. «…ваша ‘свадьба’ — фикция».
Вероника схватилась за край стола.
«А теперь», — продолжила Марина, — «я хочу то, что принадлежит мне по закону. Половину. Всего. Всего, что ты заработал за эти десять лет. Или я иду в суд и аннулирую этот ваш… спор».
Она сделала шаг вперед.
«Я пришла за своими деньгами, Вероника».
