В прихожей стояли чужие туфли — аккуратно, носками к стене, как ставят люди, уверенные, что пришли надолго. Полина замерла с ключом в руке и посмотрела на них так, будто это была улика. В комнате работал телевизор, и голос диктора перебивал знакомое покашливание.
— Полина, ты? — донеслось из зала. — Долго же вы работаете, я уж думала, до ночи сидеть буду.
— Здравствуй. Я не знала, что ты приедешь.
— А я должна докладывать? Я мать, а не гостья из другого города.
Полина сняла пальто, повесила его и пошла в спальню переодеваться. Дверь она прикрыла плотнее, чем обычно, — на два пальца от щелчка. За стеной снова заговорил телевизор, слишком громко для их квартиры.
Артём вошёл следом, тихо, боком, как заходят в комнату, где спит ребёнок. Он был дома уже час и успел устать не от работы, а от разговора ни о чём.
— Отпустили раньше, — сказал он вполголоса. — Прихожу — она на пороге. Я предложил морса, супу, чего угодно.
— И что?
— Отказалась. Сказала, что не за угощением приехала.
— Это уже интересно, — Полина натянула домашнюю кофту. — Значит, за чем-то другим.
— Полин, я весь вечер жду, когда начнётся. Не начинается. Она сидит и смотрит на стены.
— На какие стены?
— На все. На люстру, на дверцы шкафа, на новую полку в коридоре. Я вешал её в субботу, а сегодня её пересчитали взглядом три раза.
Ужин Полина собрала быстро: гречка, куриные бёдра, салат из капусты с яблоком. Людмила Аркадьевна села во главе стола, положила салфетку на колени и с первого куска нашла себе занятие.
— Пересолила. Ты всегда солишь, как будто соль тебе бесплатно дают.
— Нормально, — сказал Артём.
— Мужчинам всё нормально, они и подошву съедят. Полина, ты причёску-то менять собираешься? Ходишь как из подвала вылезла.
— Мне удобно.
— Удобно ей. В твои годы я в парикмахерскую раз в месяц ходила, хоть и с двумя детьми на руках.
Артём молчал и жевал. Он не спорил с ней никогда — не из уважения, а из расчёта: спорить с человеком, который ищет повод, значит платить ему зарплату вниманием. Но каждый раз, когда очередная шпилька втыкалась в его жену, он делал в голове зарубку. Зарубок накопилось много.
— Артём, а машина у вас стоит во дворе? Синяя?
— Синяя.
— Хорошая машина. Дорогая, наверное.
— Ездит.
— Всё у вас ездит и всё у вас есть, — Людмила Аркадьевна отложила вилку и промокнула губы. — Вот об этом я и хотела поговорить.
Полина подняла голову. Артём медленно опустил свою вилку рядом с тарелкой, ровно, как кладут инструмент перед серьёзной работой.
— Полина, дочь должна помогать матери. Это не обсуждается.
— В чём помогать? — спросила Полина. — Тебе тяжело сумки носить? Давление? Что-то с квартирой?
— При чём тут сумки.
— Тогда я не понимаю, о чём речь.
— О деньгах, — сказала Людмила Аркадьевна спокойно. — Тридцать тысяч в месяц. Я посчитала, вы потянете.
В комнате стало слышно, как гудит холодильник. Полина моргнула дважды, будто ей на глаза попал свет фонаря.
— Тридцать?
— Тридцать. Я посмотрела: квартира просторная, ремонт свежий, диван новый, техника вся с гарантией. Машина во дворе. Люди, которые так живут, тридцать тысяч не заметят.
— Это несправедливо, — сказала Полина. — Ты даже не спросила, сколько мы получаем.
— А зачем спрашивать, когда я глазами вижу.
— Глазами ты видишь вещи. Вещи — не деньги.
— Не говори мне про деньги, я их считаю дольше, чем ты живёшь.
Артём встал из-за стола, взял телефон и вышел в соседнюю комнату. Дверь он не закрыл — наоборот, встал так, чтобы каждое слово падало прямо на кухню.
— Кирилл, привет. Не занят? Вопрос короткий и прямой: сколько ты матери переводишь в месяц?
С кухни донеслось резкое движение стула.
— Пять, — повторил Артём громко. — Пять тысяч, и то не всегда. Понял. Нет, ничего не случилось, просто уточняю арифметику. Спасибо.
Он сбросил вызов и, не глядя в сторону кухни, тут же нашёл в списке следующий номер. Людмила Аркадьевна вылетела в коридор быстрее, чем можно было ожидать от женщины, которая полчаса жаловалась на колени.
— Ты что творишь? Ты кому звонишь?
— Веронике.
— Не смей! Это не твоё дело! Это семейное!
— Так я семья и есть, — сказал Артём и ушёл в спальню.
Он закрыл дверь и упёрся в неё плечом. Ручка дёрнулась раз, другой, потом в дверь стукнули ладонью.
— Открой немедленно! Артём! Это подлость!
— Вероника, добрый вечер. Артём, муж Полины. Один вопрос: сколько ты матери даёшь в месяц? Деньгами.
Пауза с той стороны трубки была длинной и очень честной.
— Нисколько, — повторил он вслух. — Совсем нисколько. Ни разу. Понял тебя. Всего доброго.
Полина стояла в коридоре, прислонившись к стене, и смотрела на спину матери. Она вдруг поняла: муж не в бешенстве, он не хлопает и не орёт. Он собирает факты, как собирают гвозди перед тем, как чинить крышу.
Дверь открылась. Артём вышел, обошёл тёщу и вернулся на кухню, к своей остывшей тарелке.
— Цирк! — Людмила Аркадьевна вошла следом, и голос у неё поднялся на две ступени. — Ты устроил цирк! Обзвонил моих детей, опозорил меня!
— Я уточнил цифры. Итог такой: Кирилл — пять тысяч, иногда. Вероника — ноль. Полина, по-твоему, — тридцать.
— Полина замужем! У неё возможности другие!
— Какие?
— Такие! — она обвела рукой кухню. — Квартира! Мебель! Машина!
Артём отодвинул тарелку и положил перед собой телефон с калькулятором.
— Тогда давай по-честному, по пунктам. Квартира — моя, куплена до брака, документы в ящике, могу показать. Мебель покупали мои родители, всю, включая шкаф в прихожей. Машину подарил мой дед, у него была одна внучка и трое внуков, машина досталась мне.
— И что с того?
— То, что ни квартира, ни диван, ни машина в месяц денег не приносят. Они не работают. Вычёркиваем.
— Ты меня за дуру держишь?
— Я вас за взрослого человека держу. Остаются зарплаты. Я получаю семьдесят пять, я молодой специалист, и оклад у меня не резиновый. Полина получает сорок восемь.
— Значит, сто двадцать три, — быстро сказала Людмила Аркадьевна. — Значит, тридцать пять.
— Уже тридцать пять? — Полина села на табурет. — Пять минут назад было тридцать.
— Я пересчитала. Раз квартира твоя, Артём, значит, вам аренду не платить, лишние деньги есть.
— Считаем дальше, — Артём начал нажимать кнопки. — Коммуналка — девять. Продукты на двоих — двадцать пять, и это без разносолов. Бензин и обслуживание машины — восемь. Одежда, обувь, бытовая химия — семь, в среднем по году. Лекарства, врачи, стоматолог — четыре. Интернет, связь, страховка — три. Итого пятьдесят шесть тысяч. Остаётся шестьдесят семь.
— Вот! — торжествующе сказала мать. — Целых шестьдесят семь!
— Из них мы откладываем на зубы Полине, ей нужны две коронки, это шестьдесят тысяч разом. Плюс отпуск раз в год, плюс подушка на случай, если у машины полетит коробка. Но допустим. Допустим, тридцать пять есть. Только вот Полина их дать не сможет: с её сорока восьми тысяч это три четверти зарплаты. Значит, платить буду я.
— Ну и плати! Ты же мужчина!
— Прекрасно. Тогда у меня один вопрос, и он простой. Почему я, а не Кирилл? Почему я, а не Вероника? Ваш сын, ваша дочь. Я вам кто?
— Ты муж моей дочери!
— Верно. И как муж вашей дочери я не позволю обчищать её карманы под видом любви к матери.
Людмила Аркадьевна взялась за спинку стула. Лицо у неё стало жёстким и сухим.
— Значит, обчищать. Я тебе, значит, грабительница.
— Вы озвучили сумму, не спросив дохода. Это не помощь, это оброк. Помощь — это когда я вижу счёт за отопление и оплачиваю его. Когда вам нужны лекарства — я покупаю лекарства. Когда сломался кран — я привожу мастера и плачу мастеру.
— Мне не нужны твои краны! Мне нужны деньги!
— На что?
— На жизнь!
— Вы живёте одна в двухкомнатной квартире, у вас пенсия и ни одного кредита. Назовите статью расхода, и я её закрою. Одну, конкретную.
— Хватит! — она хлопнула ладонью по столу. — Вы должны помогать родным! Но вам лишь бы себе! Мать всё отдаёт, а вы копейки считаете, как торгаши на рынке!
Полина не сказала ни слова. Она сидела прямо, сложив руки на коленях, и смотрела то на мужа, то на мать. Молчание было её решением, и оно стоило ей дороже любого крика.
— Помощь обязана быть! — Людмила Аркадьевна пошла к выходу. — Обязана! Это закон!
— Закон — про нетрудоспособных нуждающихся родителей, — сказал Артём ей в спину. — Приносите справки, я первый оплачу сиделку.
Дверь захлопнулась так, что в кухне тонко звякнула ложка в сахарнице. Артём вернулся, сел и посмотрел на жену.
— Я всё правильно сделал?
Полина кивнула. Кивнула медленно, дважды, и ей не понадобилось ни одного слова.
Утром телефон Полины ожил на работе. Кирилл говорил быстро, взвинченно, глотая окончания.
— Полин, что у вас там вчера случилось? Мать с семи утра у меня сидит, требует деньги. Ты у неё занимала, что ли? Она говорит про какие-то тридцать пять тысяч.
— Я ничего не занимала. Она приехала к нам и объявила, что я обязана переводить ей тридцать в месяц. Потом стало тридцать пять.
— Ты серьёзно?
— Артём при ней позвонил тебе. Потом Веронике. Потом сел с калькулятором и разложил всё по полочкам: квартира его, мебель его родителей, машина от деда. Осталась зарплата, и из зарплаты такие суммы не растут.
— Так вот откуда ветер, — Кирилл выдохнул в трубку. — Она мне тут второй час поёт, что все дети равны, а платить должен я один.
В его квартире Настя ушла в комнату и закрыла дверь: слушать, как свекровь называет её мужа скупым, было выше её сил. Кирилл прошёл в коридор, где сидела мать в пальто, будто на вокзале.
— Мам, скажи прямо: что случилось? Зачем деньги? Долг? Здоровье? Ремонт?
— Я осталась одна. Вы мои дети. Вы обязаны.
— Это не ответ. Это лозунг.
— Другого не будет.
— Тогда и денег не будет. Пять тысяч я тебе перевожу и буду переводить. Больше — нет.
Людмила Аркадьевна поднялась и вышла, не попрощавшись. На лестнице телефон завибрировал — Вероника, уже всё знающая.
— Мам, сразу говорю: у меня денег нет. Совсем. Не звони по этому поводу.
Гудки.
Она спускалась по ступенькам и вслух, не стесняясь эха в подъезде, перечисляла свои обиды. Виновата была прежде всего Полина — не остановила мужа, позволила чужому человеку лезть в семью. Потом Артём — обзвонил всех и первым сказал «нет», выставив её попрошайкой. Потом Кирилл с его пятью тысячами и Вероника с её пустотой.
— Неблагодарные, — бормотала она. — Всех вырастила, всем дала, а они мать по миру пустят и не поморщатся.
Дома всё было в порядке: тёплая двушка, крепкий ремонт, который делал ещё её муж, добротная мебель, кухня, поставленная четыре года назад. Людмила Аркадьевна села в кресло и просидела в нём до звонка в дверь.
Пришла Галина Петровна, соседка с давних времён, и с порога начала своё.
— Ох, Люда, мои-то опять. Сын звонил, у внука ботинки развалились, а денег до пятнадцатого нет.
— Вот и мои такие же, — тут же подхватила хозяйка. — Чёрствые. Копейки для матери жалко. Тридцать тысяч попросила — как ножом по горлу.
— Тридцать? — Галина Петровна села на край стула. — Люда, ты у кого просила?
— У Полины.
— У Полины… — гостья медленно обвела взглядом кухню, новые фасады, вытяжку. — А тебе на что тридцать-то?
— Как на что? На жизнь.
— Люда. Ты одна в двух комнатах. Пенсия у тебя хорошая, я знаю какая. Ремонт стоит, мебель стоит, кухня как с картинки. Ты на что просишь тридцать тысяч у детей?
— А я имею право. Я мать.
— Я тоже мать. Я трёшку продала, деньги детям раздала, себе взяла малосемейку — восемнадцать метров, плита на две конфорки. И я у них ни рубля не прошу.
— Ну и дура.
Галина Петровна поднялась и одёрнула кофту.
— Может, и дура. Только ты, Люда, зажралась. У тебя всё есть, а тебе мало, и ты этим «мало» детей давишь.
— Вон отсюда.
— Уже иду.
Дверь закрылась мягко, без грохота, и от этого стало только хуже. Людмила Аркадьевна осталась в тишине, и её внутренний список виноватых пополнился ещё одной строкой — рядом с дочерью, зятем, сыном и второй дочерью появилась подруга сорока лет знакомства.
В это самое время в большом магазине на другом конце города Артём держал в руках настольную лампу с латунным основанием и вертел её так и эдак.
— Тяжёлая, — сказал он. — Такую локтем не собьёшь.
— Свет жёсткий, — возразила Полина. — Мне читать, а не допрашивать.
— Возьмём с тканевым абажуром. Он тёплый.
— И дороже на девятьсот рублей.
— Полин, — он посмотрел на неё серьёзно, — мы вчера отбились от тридцати пяти тысяч в месяц. Девятьсот рублей мы переживём.
Она усмехнулась и взяла коробку.
— Я ей позвоню.
— Кому?
— Матери. Не сегодня. Через неделю, когда всё осядет. Спрошу, что нужно по-настоящему: лекарства, зубной, окно на кухне заклеить.
— И если она снова начнёт про тридцать пять?
— Тогда я скажу тихо и один раз: денег не будет, помощь будет. И положу трубку без злых слов.
Артём поставил коробку в тележку, поправил её, чтобы не съезжала.
— Она не простит.
— Может, и нет, — сказала Полина. — Но я не собираюсь становиться такой же. Пусть у неё будет закрытая дверь, а у нас — включённая лампа.
Они пошли к кассе, и тележка тихо стучала колёсиком по плитке — единственный звук, который в этот вечер что-то значил.
