Вера стояла у плиты, и спину ей обдувало. Тянуло с балкона — старая рама рассохлась ещё три года назад, и теперь, чтобы закрыть её плотно, нужно было приподнять дверь за ручку вверх и резко дернуть на себя.
Толя знал этот секрет и сам придумал подкладывать туда свернутую вчетверо газету, пожелтевшую от времени.
А этот — не знал, поэтому по ногам вечно дуло холодом.
— Ты бы носки надел, пол ледяной, опять почки прихватит, кто с тобой возиться будет? — сказала Вера, не оборачиваясь. — Я в прошлый раз намучилась, уколы эти, спина потом неделю болела.
Шкварчала картошка на чугунной сковороде — той самой, чёрной, тяжёлой, которую Вера всё грозилась выкинуть, да рука не поднималась.
Картошка была «крестьянская», крупными дольками, с луком, как он любил, или как любил тот, другой? Мужчина, сидевший за столом, послушно шаркал ногами под табуреткой, ища тапки.
— Да тепло, Вер, нормально все, — голос у него был густой, прокуренный, но какой-то слишком ровный. Без той хрипотцы, что появлялась у Толи после третьей кружки крепкого чая, когда он начинал рассказывать байки с работы.
Вера сгребла картошку на тарелку — ту, что с отбитым краем, с гусями по каемке. Грохнула тарелкой об стол чуть громче, чем следовало, выдавая свое раздражение.
— Ешь давай, остынет — будет как мыло. Сметану достань сам, не барин, чай не в ресторане.
Он встал, открыл холодильник, и агрегат утробно зарычал, словно жалуясь на тяжелую жизнь. Мужчина замер перед полками, водя глазами, словно видел содержимое впервые.
— На второй полке, за банкой с огурцами, — подсказала Вера привычно, но внутри у неё снова заныло то самое чувство, гадкое и липкое.
Толя, Анатолий Ильич, знал, где сметана, потому что всегда ставил её в одно и то же место — справа, рядом с лекарствами. Этот же каждый раз искал её, как слепой котенок, тыкаясь взглядом в банки и кастрюли.
Уже год прошел с тех пор, как он вернулся с вахты, а привыкнуть к дому так и не смог.
Вера села напротив, подперев щеку кулаком, и смотрела, как он ест. Аккуратно, поддевая вилкой ломтики, дуя на них, чтобы не обжечься. Толя ел жадно, чавкал, торопился, словно боялся, что отберут, а этот ел интеллигентно, почти бесшумно.
— Вкусно, — сказал он и улыбнулся. Улыбка была хорошая, но десна над верхним зубом не оголялась. У Толи, когда он смеялся, всегда было видно эту розовую полоску, шрам от детской драки.
— Соли мало, я пересолить боялась, у тебя же давление скачет. — буркнула Вера. — В прошлый вторник сто сорок на девяносто было, забыл? Таблетки пил?
— Пил, спасибо, Вер.
«Спасибо» — слово резануло слух. Толя никогда не говорил «спасибо» за ужин, он говорил: «Ну, мать, накормила так накормила», и хлопал её по плечу своей тяжелой ладонью.
Этот не хлопал, он вообще её почти не касался, ссылался на усталость, на спину, на возраст. Спал на краю дивана, отвернувшись к стене, и дыхание его было тихим, почти незаметным, тогда как Толя храпел так, что соседи стучали по батарее.
Вера встала, подошла к окну. На улице, в сизой ноябрьской мути, мигал фонарь, и ветер гонял по двору пустую пластиковую бутылку с противным звуком.
— Я на антресоли полезу, зимние сапоги твои достать надо. — сказала она вдруг. — Вторые сутки минус обещают, а ты в осенних бегаешь, заболеешь — я бульоны варить не буду, так и знай.
Он перестал жевать, вилка замерла в воздухе.
— Да зачем сейчас? — в голосе прорезалась тревога. — Я сам потом достану, не лазай, упадешь ещё, стул там шаткий.
— Много ты понимаешь, сам достанешь — весь порядок мне порушишь. — отрезала Вера. — Знаю я тебя, все вверх дном перевернешь.
Она вышла в коридор, где пахло старой пылью и мазью от радикулита. Приставила стремянку к шкафу — огромному полированному гробу, который они покупали ещё в восемьдесят девятом, отстояв очередь в три ночи.
Вера полезла вверх, колени хрустнули, напоминая о возрасте. На антресолях царил хаос, который она называла «порядком»: коробки из-под обуви, перевязанные бечевкой, старые одеяла, стопки журналов «Здоровье».
В самом углу, за мешком с ветошью, стоял ящик из-под инструментов — Толин тайник. Она знала про него всю жизнь, знала, что муж прячет там «заначку» от получки, но никогда туда не лазила, ведь у каждого мужика должен быть свой угол.
Но сейчас ящик стоял немного не так, словно кто-то его сдвинул.
На кухне звякнула вилка, потом заскрипел табурет — он встал.
— Вер! — крикнул он из кухни. — Может, чаю? Я чайник поставил!
— Сейчас! — крикнула она в ответ, чувствуя, как по спине, под старой вязаной кофтой, бегут мурашки не от холода.
Она открыла ящик. Внутри не было денег, не было рыболовных крючков или лески. Там лежала стопка школьных тетрадей в клетку, перетянутая резинкой от бигуди, и старый, потрепанный фотоальбом.
Вера раскрыла верхнюю тетрадь. Почерк был не Толин: у мужа буквы прыгали, как пьяные воробьи, а здесь строчки бежали ровно, бисерным почерком.
«24 октября. Она всегда кладет в чай два кусочка сахара, но не размешивает до конца. Любит доедать сладкую кашицу со дна».
Вера почувствовала, как пол уходит из-под ног, и вцепилась в край полки, чтобы не упасть. Древесина больно врезалась в ладонь.
«Привычка: когда нервничает, крутит обручальное кольцо на пальце. Оно ей велико, похудела».
Вера посмотрела на свою руку, и палец привычно потянулся к золотому ободку.
«Соседка слева — Марья Семеновна. Вредная, занимает соль и не отдает. Говорить с ней сухо, но вежливо».
Это было досье. Подробное, страшное досье на её жизнь, собранное по крупицам.
Вера перевернула страницу.
«Толя жалуется на сердце, говорит, вахта тяжелая, врачи сказали — может не дотянуть. Если он умрет там, на северах, никто не узнает сразу, ведь у нас с ним одно лицо, одна ДНК. Он скрывал меня всю жизнь, стыдился брата-неудачника из интерната, но теперь справедливость восторжествует».
Следующая запись была сделана другой ручкой, жирно, с нажимом:
«15 ноября. Несчастный случай на буровой, официально, тело не нашли. Это шанс, я заберу его жизнь, я заслужил. Я буду лучшим мужем, чем он, я буду беречь её».
Вера захлопнула тетрадь, во рту стало сухо и горько, словно она разжевала таблетку анальгина.
Снизу, из кухни, донесся свист чайника — не пронзительный, а сиплый, похожий на усталый выдох.
— Вер, закипел! — голос мужчины звучал уже ближе, он шел в коридор.
Вера сунула тетрадь за пазуху, прижала локтем. Сердце колотилось не в груди, а где-то в горле, мешая дышать, но она заставила себя схватить первую попавшуюся коробку с сапогами.
Он стоял в дверном проеме кухни, прислонившись плечом к косяку, и в его взгляде было что-то выжидающее, внимательное. Так смотрят не на жену, а на задачу, которую нужно решить.
— Нашла? — спросил он.
— Нашла, сапоги твои. — выдохнула Вера чужим, плоским голосом. — Примерь, вдруг нога отекла.
Она сунула ему коробку в руки, стараясь не коснуться его пальцев, и прошла мимо, на кухню, к спасительному чайнику. На столе стояли две кружки, и в её, с отбитой эмалью, уже лежал чайный пакетик.
— Я тебе заварил с бергамотом, как ты любишь. — сказал он, заходя следом и садясь на стул.
Он старался быть идеальным Толей, даже лучше, ведь настоящий Толя никогда не помнил, какой чай она любит, и покупал тот, что по акции.
Вера села напротив, положила руки на клеенку, где был вырезан ножом узор — Толя баловался по пьяни. Этот мужчина никогда не проводил пальцем по этим порезам, он их словно не замечал.
— Слушай, — начала Вера, глядя в темное окно. — А помнишь, мы с тобой в Гаграх были в девяносто третьем?
Мужчина напрягся едва заметно, уголком глаза, и потянулся к уху почесать мочку. Это был его жест, не Толин, ведь муж всегда теребил усы.
— Помню, конечно, — мягко сказал он. — Море, галька… Ты еще шляпу соломенную потеряла.
— Нет, — сказала Вера тихо. — Не было нас в Гаграх. Мы тогда дачу строили, ты отпуск не взял, мы никуда не поехали.
В кухне стало слышно, как гудит трансформатор во дворе и как капает вода из крана — кап, кап, кап. Прокладку надо менять, Толя бы поменял, или обещал бы поменять полгода, а этот даже не замечал звука.
Мужчина медленно опустил руку, и лицо его, такое родное, с теми же морщинами, вдруг стало маской — гладкой, восковой.
— Вера, ты путаешь, это давно было… — начал он.
— Не путаю. — Вера достала из-за пазухи тетрадь и положила её на стол, рядом с тарелкой недоеденной картошки.
Он замолчал, посмотрел на тетрадь, потом на Веру. В его глазах не было страха, была только усталость и какая-то странная, детская обида.
— Я ведь лучше него, — сказал он вдруг тихо, без выражения. — Я не пью, зарплату домой ношу, тебя слушаю. Я знаю, что у тебя на сквозняке спина болит, а он не знал, ему плевать было. А я всю жизнь смотрел, как он живет и не ценит: квартира эта, ты, кот ваш облезлый… Я хотел, чтобы у меня тоже было тепло.
Он говорил это как оправдание, как школьник, который украл булочку, потому что был голоден.
— Где Толя? — спросила Вера.
— Там, в болоте, сердце не выдержало. Я не убивал, Вера, клянусь. Я просто занял его место, документы у нас одинаковые, никто не заметил, даже бригада.
Вера смотрела на него и не чувствовала ненависти, только пустоту, огромную и гулкую. Она жила с мертвецом, год стирала рубашки мертвеца, но этот призрак сидел перед ней живой и теплый.
— Уходи, — сказала она.
— Куда? — он растерянно моргнул. — Вера, ну куда я пойду? Зима на носу, у меня ничего нет. Я же всё для нас, я же пенсию оформил, ремонт хотел летом…
— Уходи. — повторила она тверже, встала и подошла к двери балкона. Дернула ручку вверх, потом на себя, дверь поддалась с жалобным стоном, и холодный воздух ворвался в кухню. — Вон Бог, вон порог.
Он сидел ещё минуту, потом медленно встал, взял со стола тетрадь.
— Сапоги оставь, — сказала Вера, глядя в сторону. — Толины это сапоги, не твои.
Он криво усмехнулся, положил тетрадь в карман брюк.
— Ты дура, Вера, одна останешься. Сыну твоему плевать, а я бы…
— Иди.
Он вышел в коридор, и Вера слышала, как он возится, надевая куртку. Звякнули ключи, хлопнула входная дверь, замок щелкнул.
Вера осталась стоять посреди кухни, сквозняк шевелил занавеску — старую тюль с желтыми пятнами. Она подошла к столу, взяла тарелку с остывшей картошкой и вывалила всё в мусорное ведро.
Потом взяла кружку, из которой он пил чай, посмотрела на темный ободок от заварки и понесла к раковине. Вера терла кружку губкой яростно, до скрипа, смывая следы чужих губ, чужой слюны, чужой лжи.
Вытерла руки о полотенце, села на стул, сидушка которого была еще тёплой. Толи больше нет, и того, второго, тоже нет.
Она посмотрела на балконную дверь: дует, надо бы газету подложить. Вера вздохнула, поправила сползшую шаль и плотно задернула шторы, отсекая от себя ночь. Жизнь продолжалась, просто теперь в ней стало больше места, и чая с бергамотом она больше покупать не будет никогда.
Эпилог
Прошло три года, октябрь выдался промозглым, небо над спальным районом висело низко, серое, будто выстиранная в хлорке простыня. Вера возвращалась из поликлиники, ноги в старых ботинках гудели, а пакет с продуктами оттягивал руку.
В магазине выкинули дешёвый сахар, Вера взяла сразу три килограмма, и теперь ручки пакета врезались в ладонь.
Она остановилась у подъезда, переводя дух: домофон опять сломали, дверь была приоткрыта и подпёрта кирпичом. Около соседнего подъезда стояла машина — старая «Нива», выкрашенная в грязно-зеленый цвет, с ржавыми порогами.
Двигатель работал вхолостую, глушитель поплёвывал сизым дымом. Вера поправила съехавший на лоб берет и пошла к своему подъезду, но дверь «Нивы» открылась.
— Вер, — тихо позвали её.
Она споткнулась, услышав этот голос, который не слышала три года, но который снился ей в кошмарах. Она медленно повернула голову и увидела его.
Он постарел, сильно сдал, волосы стали совсем белыми, но глаза были те же — Толины, родные и чужие одновременно.
— Тяжело же, — сказал он просто, как будто они расстались вчера. — Давай помогу.
Он шагнул к ней, и Вера отшатнулась, прижимая пакет к груди, словно щит. Сахарный песок внутри предательски зашуршал.
— Не подходи, — прошептала она, чувствуя, как горло перехватывает спазмом. — Я сейчас закричу, милицию вызову.
Он остановился, поднял руки ладонями вперед — руки были в земле, под ногтями черные каемки.
— Зачем милицию, Вер? — он говорил мягко, с той самой пугающей интонацией заботы. — Я же за тобой приехал, я же обещал.
— Уходи. — Вера попятилась к двери подъезда. — У меня сын скоро приедет с невесткой, они дома уже.
Он улыбнулся той самой улыбкой, где не видно десны.
— Не приедет, Вер, он в Турции, у него путевка «горящая», я знаю, я звонил ему. Ты одна, Вер, совсем одна: кран течет, спина болит, сахар этот тащишь… Зачем?
Он сделал ещё шаг, сокращая дистанцию.
— Я дом доделал, Вер, тот, который мы хотели, я три года его строил своими руками. Там печка новая, голландка, тепло держит сутки, и крыльцо я поправил, чтобы тебе подниматься удобно было.
Вера уперлась спиной в холодную железную дверь.
— Какой дом? Ты сумасшедший…
— Наш дом. — он говорил уверенно, как с больным ребенком. — Я там смородину посадил, черную, ты же любишь варенье-пятиминутку. Там тихо, Вер, лес рядом, грибы пойдут — солить будем, я и кадушку дубовую нашел.
От него пахло не дешевым одеколоном, а дымом, прелыми листьями и бензином — запахом дачи и осени.
— Садись в машину. — сказал он, не приказывая, а констатируя факт. — Я печку протопил с утра, приедем — там тепло, чайник поставим с бергамотом.
— Нет! — Вера дернулась, пытаясь открыть дверь подъезда, но пакет мешал, и рука соскальзывала с ручки.
Он перехватил её локоть не больно, но железно, точно так же, как Толя держал её на гололеде.
— Вера, не дури, ну какая здесь жизнь? Стены картонные, соседи сверлят, пенсия — слезы, а там у нас хозяйство, куры.
Он потянул её к машине, она упиралась, старые каблуки скользили по мокрому асфальту.
— Помогите! — сипло выкрикнула она.
Женщина с коляской обернулась, увидела пожилого мужчину, который поддерживает под руку старушку с тяжелым пакетом.
— Осторожнее, дедушка, скользко. — бросила женщина и покатила коляску дальше.
— Видишь, — шепнул он ей на ухо. — Все понимают, мы муж и жена, мы одно целое, Вер. Я твою жизнь наизусть выучил, я её лучше тебя знаю, я заслужил.
Он открыл пассажирскую дверь «Нивы», внутри пахло старой резиной и сушеными яблоками — пугающе по-домашнему.
— Пакет давай. — он легко вырвал у неё из рук три килограмма сахара и бросил на заднее сиденье, где уже лежали коробки и лопата. — Садись, ноги промочишь.
Вера замерла, глядя на старый плед в клетку на сиденье — точно такой же был у них с Толей.
— Я не поеду. — сказала она жалким, тонким голосом, чувствуя, как силы уходят.
— Поедешь. — он мягко подтолкнул её внутрь. — Куда ты денешься? Мы же родные люди, я тебя не брошу, я тебя до самой смерти беречь буду, никто тебя там не найдет.
Вера рухнула на сиденье просто потому, что ноги отказали. Он захлопнул дверь, звук был глухой и плотный, затем щелкнул центральный замок.
Вера дернула ручку — заперто.
Он обошел машину, сел за руль, и «Нива» просела под его весом.
— Ну вот, — сказал он, вставляя ключ. — Сейчас прогреемся и поедем, тут недалеко, километров сто, я рассольник сварил.
Он повернул ключ, и двигатель ровно затарахтел. Вера смотрела в окно на свой подъезд, на дверь, подпёртую кирпичом, и на темное окно своей кухни.
— У меня утюг не выключен. — соврала она, глядя на него с ужасом.
Он спокойно включил передачу и положил руку ей на колено — тяжелую, тёплую, хозяйскую руку.
— Выключен, Вер, ты всегда проверяешь три раза, а потом ещё от розетки шнур выдергиваешь, я знаю.
Машина тронулась, и серый двор поплыл назад.
— Я семян купил. — буднично сказал он, глядя на дорогу. — Морковь «Нантская», свёкла… Ты же любишь, чтобы свёкла сладкая была?
«Нива» вывернула со двора на проспект, набирая скорость и унося Веру прочь в серую бесконечную осень, где пахло сушеными яблоками и неизбежностью.
