Часть первая. Хорошая новость с гарниром из яда
Ларису выдернули с участка прямо в разгар смены, когда она просвечивала шов на трубе большого диаметра и ругалась про себя на подрядчика, который варил, судя по всему, локтями. В цеховом громкоговорителе прохрипело её фамилию так, будто зачитывали приговор. Она стянула перчатки, сунула дозиметр в карман и пошла по коридору, заранее собирая на лице выражение «я ни в чём не виновата».
Двадцать лет она смотрела металл насквозь и знала: если тебя зовут наверх, значит, где-то трещина. Или в шве, или в твоей биографии.
— Заходи, Лариса Андреевна, садись, — Станислав Юрьевич кивнул на стул, не отрываясь от бумаг. — Эдуард Павлович слёг. Сердце. Месяца три его не будет, а может, и вовсе не вернётся.
— Жалко человека, — честно сказала она. — Он мне четырнадцать лет назад показывал, как плёнку читать.
— Вот и покажешь теперь другим. Лаборатория неразрушающего контроля. Начальник. Ты.
Лариса сделала лицо человека, которому предложили съесть лимон целиком. Внутри у неё звенело, как в пустом баллоне, но показывать это она считала неприличным.
— Станислав Юрьевич, а больше некому? Там же одни мужики, они меня сожрут.
— Подавятся, — коротко ответил директор. — Ты единственная, у кого за пять лет ни одного пропущенного дефекта. Оклад сто двадцать, плюс квартальные. Не ломайся, у меня совещание.
— Ну если так ставить вопрос…
— Именно так и ставлю, — он наконец поднял глаза. — И ещё: не надо мне тут скромности. Скромность в нашем деле — это когда трубу рвёт, а все молчали, чтоб никого не обидеть.
***
До дома она долетела, кажется, не касаясь тротуара. Хотелось кричать, хотелось трясти за плечи первого встречного, хотелось позвонить мужу, но Виктор был на объекте — он налаживал сценическую машинерию в театре, а когда над головой висит трёхтонный штанкет, отвлекать человека нельзя.
Оставался отец. Геннадий Ильич всегда гордился дочерью так, будто она не просвечивала швы, а лично держала на плечах небо.
— Пап, меня повысили! Начальник лаборатории!
— Ну ты даёшь, — обрадовался отец. — А платить-то будут или так, за красивую табличку?
— Сто двадцать оклад. Плюс премии.
В трубке возникла пауза, и Лариса услышала, как отец шумно втягивает воздух через нос — так он делал, когда собирался испортить праздник заботой.
— Слушай, дочь, — сказал он медленно. — Ты только… аккуратней с этим. Не все мужики любят, когда жена приносит больше.
— Пап, ты сейчас серьёзно?
— Наполовину. Виктор твой парень неплохой, но самолюбивый. У них у всех внутри линейка, они ею всё меряют. Ты просто не тычь ему в глаза этой цифрой, ладно?
— Ты бы себя слышал. Век двадцать первый.
— Век двадцать первый, а мужчины те же самые, — хмыкнул отец. — Ладно, поздравляю. Горжусь. Только осторожно.
Она положила трубку и минут пять стояла посреди прихожей с дурацкой улыбкой, которая почему-то перестала быть радостной. Отцовская заноза сработала мгновенно: а вдруг не справится, вдруг через месяц её вернут обратно, и тогда придётся объяснять, что царствовала она недолго и бесславно.
Решение пришло само, удобное и трусливое: месяц она молчит. Отработает, получит первую зарплату, убедится, что не позорится, — и вот тогда объявит.
Месяц тянулся, как резина в мороз. Лариса стала дёрганой, огрызалась на пустом месте, дважды перепроверяла чужие заключения и спала по пять часов.
***
К Жанне она заехала в субботу, с пакетом фруктов и лицом человека, которого держат в заложниках. Жанна сидела в декрете второй год, считала каждую копейку и умела читать чужие лица лучше любого дефектоскопа.
— Так, — сказала она, закрывая дверь. — Или тебя уволили, или ты кого-то убила.
— Меня повысили.
— И поэтому у тебя вид, будто ты закапываешь труп?
— Жан, я боюсь, — Лариса села прямо на пуфик в коридоре. — Начальник лаборатории. Сто двадцать оклад.
Жанна медленно опустилась напротив, на детский стульчик, и посмотрела на подругу так, будто та призналась в родстве с королевской семьёй.
— Сто двадцать, — повторила она. — А я тут сижу и думаю, брать ли детское пюре по акции или обойдусь кабачком. Господи, как я хочу на работу. Ты не представляешь.
— Представляю.
— Не представляешь. Ты представляешь работу. А я представляю разговор со взрослыми людьми, где никто не говорит слово «покакал». Виктор-то что сказал?
Лариса помолчала.
— Я ему не говорила.
— В смысле не говорила?
— В прямом. Месяц не говорила. Боялась накаркать. Вот получу зарплату, пойму, что не выгонят, — тогда скажу.
— Разумно, — подумав, признала Жанна. — А то знаешь, как бывает: раззвонишь, а потом собирай себя по кускам. Артём! Иди сюда, вопрос есть!
Из комнаты вышел Артём, тренер по прыжкам на батуте, человек-пружина, который даже сидел так, будто вот-вот подпрыгнет.
— Слушаю.
— Вот представь, — Жанна прищурилась. — Я выхожу на работу и получаю в два раза больше тебя. Твои действия?
Артём почесал затылок. Думал он честно, не меньше десяти секунд, и это было даже трогательно.
— Ну… я бы, наверное, работать бросил. Занялся бы домом. Малой, обеды, кружки. Мне не в лом.
— Ого, — сказала Лариса.
— А потом, — добавил Артём задумчиво, — я бы, наверное, спросил: а зачем тогда я тебе нужен?
— Вот с этого места поподробнее, — Жанна свела брови.
— Да шучу я, — он засмеялся и ушёл на балкон. — Шучу!
Женщины переглянулись. Смеяться получилось, но как-то криво, будто пробуя лёд ногой.
Часть вторая. Бутылка вина и трёхтонный шкаф
В пятницу деньги упали на карту, и Лариса минут десять смотрела на цифру, как на чужую. Потом всё-таки поверила и набрала мужа.
— Вить, я освободилась. Давай отметим?
— Что отметим? — голос был запыхавшийся. — Я у матери. Ей шкаф надо в угол переставить, он у неё двадцать лет на одном месте, а сегодня приспичило. Подъезжай, посидим.
— Подъеду.
По дороге она взяла бутылку вина, какое-то приличное, не из нижней полки, и коробку пирожных. Раиса Петровна открыла дверь, увидела пакет и сразу сделала лицо ревизора.
— Жируете, — сказала свекровь вместо «здравствуй». — Вино посреди недели.
— Пятница, Раиса Петровна. И повод есть.
— Если вино, значит, не беременность, — свекровь отступила в коридор. — Значит, что-то другое. Мойте руки, там ваш богатырь третий круг наматывает.
Виктор пыхтел в комнате уже полчаса. Шкаф был из тех, что делали, когда мебель считали фортификационным сооружением. Он двигал его сантиметрами, ругался сквозь зубы, потом плюхнулся за стол и вытер лоб.
— Всё. Пусть стоит. Умру — пусть меня туда положат.
— Руки-то вымой, покойник, — сказала мать.
Сели. Лариса разлила вино, и, когда все взяли бокалы, у неё дрогнул голос, до того долго она ждала эту секунду.
— В общем, так. Меня повысили. Я теперь начальник лаборатории. Небольшой, но целый отдел. Восемь человек и один рентген.
— Ларка! — Виктор искренне обрадовался, стукнул своим бокалом о её. — Молодец! Я же говорил, что тебя рано или поздно заметят!
— Заметили.
— А зарплата? — Раиса Петровна поставила бокал, не пригубив.
Лариса могла бы соврать. Секунду она даже думала об этом, и потом много раз возвращалась к этой секунде.
— Сто двадцать оклад. Плюс квартальная премия.
Тишина получилась короткая, но плотная. Виктор поставил бокал очень аккуратно, будто тот стал стеклянным только что.
— Сколько ты сказала? Сто двадцать?
— Сто двадцать.
Он посмотрел на мать. Мать посмотрела на него. Взгляд у Раисы Петровны при этом был совершенно счастливый, но счастье это было какое-то не про невестку.
— Вот же молодец девка, — сказала свекровь с чувством. — Наконец-то в семье появился человек при деньгах.
— Мам, — сказал Виктор.
— Что «мам»? Я правду говорю. Ешьте пирожные, чего вы застыли.
Домой ехали молча. Виктор смотрел вперёд, барабанил пальцами по колену и один раз сказал: «Здорово, конечно», — таким тоном, каким сообщают о протечке у соседей.
***
Едва за ними закрылась дверь, Раиса Петровна схватила телефон и набрала свою мать в посёлок.
— Мам, ты сидишь? Наша-то, Лариска, в начальники выбилась. Сто двадцать тысяч оклад!
— Ох ты, — сказала Зоя Тимофеевна. — Ну и слава богу. Дай ей здоровья.
— Теперь, глядишь, Витька у меня клянчить перестанет!
— Дай бог, дай бог.
Зоя Тимофеевна положила трубку и посидела немного, глядя на свои руки — коричневые, узловатые, всю жизнь в земле. Колхозный стаж, колхозная пенсия, огород вместо накоплений. Хорошо людям. Хорошо, конечно.
А потом внутри поднялось мутное, вязкое: вот бы ей хоть десять тысяч из тех ста двадцати. Хоть пять. Ингалятор бы взяла нормальный, а то старый хрипит громче неё самой.
— Федя! — крикнула она в сени, где дед третий день воевал с насосом. — Слышь, Ларка-то у Витьки в начальницы вышла! Сто двадцать получает!
— Ага, — отозвался дед. — А у меня прокладка полетела.
За столом сидела Алиса, сестра Виктора, приехавшая на выходные за банками с огурцами. Она подняла голову от телефона очень медленно.
— Сколько-сколько?
— Сто двадцать.
— Ба, а у тебя пенсия почему такая маленькая? — вдруг спросила Алиса, будто это как-то связано.
— А потому что я коров доила, а не бумажки перекладывала, — отрезала бабка. — А ты со своей кассы сколько имеешь? Не ври только.
— Сорок пять, — буркнула Алиса. — И то с ночными.
— Ну вот и не пищи.
— Да я не пищу. Я просто удивляюсь. — Алиса отложила телефон и уставилась в стену. — Ба, ты пойми: Лариса — середнячок. Обычная тётка с плёнками. Никогда никуда не лезла. И вдруг — бах, отдел, сто двадцать. Так не бывает.
— Как это не бывает?
— А так. Просто так должности не дают. За что-то дали.
Зоя Тимофеевна сплюнула в сторону и поднялась.
— Завидуешь, дура.
— Я? Я констатирую.
— Ты констатируешь, а глаза у тебя зелёные, как мой крыжовник.
Часть третья. Линейка
Вернувшись в город, Алиса позвонила брату на следующий же день — как бы между прочим, как бы про огурцы.
— Витюш, тебе банок оставить? Ба насолила три ведра.
— Оставь.
— Ага. Слушай, а я тебя поздравляю, кстати.
— С чем? — насторожился Виктор.
— Ну как. Жена почти вдвое больше тебя получает. Не всем так везёт. — Пауза была выверена до миллиметра. — Ты как себя чувствуешь-то?
— Нормально я себя чувствую. Рад за неё.
— Ну молодец, ну умница, — пропела сестра. — Мужчина должен быть выше этого. Я вот, честно, не знаю, как бы Руслан такое пережил. Он бы, наверное, повесился на люстре.
— Алиса.
— Всё-всё, молчу. Банки заберёшь в среду?
Он положил трубку и минут двадцать сидел, глядя на телефон. Заноза, которую сестра всадила аккуратно, под самую кожу, начала жить своей жизнью.
***
С Тимуром они пересеклись у театра, в курилке под пожарной лестницей. Тимур водил передвижной планетарий по школам и умел говорить о вечном, не отрываясь от бутерброда.
— Тим, вопрос есть. Гипотетический.
— Валяй.
— Вот если бы твоя жена стала получать больше тебя. Как бы ты?
— Да прекрасно! — Тимур даже руками развёл. — Я бы её на руках носил. Пусть хоть министром работает, лишь бы деньги в дом.
— А если в два раза больше?
Тимур перестал жевать. Посмотрел на друга. Потом куда-то в сторону, на трубы теплотрассы.
— В два раза?
— В два.
— Ну… — он помолчал. — Тогда, наверное, паршиво. Не буду врать. Тогда паршиво, Вить.
— Вот и я думаю.
— Хотя это ерунда, конечно, — быстро добавил Тимур. — Это всё в голове. У кого какая голова.
— У меня, значит, плохая, — сказал Виктор.
***
Кроссовки просились на помойку месяца три. Подошва просила, шнурки просили, левый носок и вовсе разговаривал при ходьбе. Виктор зашёл в магазин наудачу, померил, встал перед зеркалом и понял, что уже никуда не уйдёт без них.
На кассе карта отказала. Не хватало пяти тысяч.
Он отошёл к стеллажу, постоял с телефоном в руке и всё-таки набрал жену.
— Лар. Тут такое дело. Я кроссовки взял… а на карте немного не хватает.
— Сколько?
— Пять.
— Сейчас.
Через полминуты телефон дзинькнул. Виктор посмотрел на уведомление и почувствовал, как у него нагрелись уши.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что. Носи на здоровье. Тебе давно надо было.
— Ага. Давно.
Он расплатился, вышел на улицу в новых кроссовках, и они были удобные, лёгкие, отличные кроссовки. И всю дорогу до остановки он чувствовал себя попрошайкой с протянутой рукой.
***
В субботу собрались в кафе — Тимур с женой, Алиса с Русланом, ещё пара человек. Всё шло весело, пока не принесли счёт.
Лариса спокойно достала карту и приложила к терминалу за двоих. Она не думала об этом ни секунды. Она думала о том, что у неё в понедельник аттестация двух дефектоскопистов.
— Так, стоп, — Тимур поднял брови. — Вить, тебя жена содержит, что ли?
— Ага, — усмехнулся Виктор. — Я теперь при ней вроде декоративного элемента.
— И кроссовки она купила! — радостно вставил Тимур.
— И кроссовки.
Все посмеялись. Лариса тоже посмеялась, а потом посмотрела на мужа и смеяться перестала — потому что у мужа улыбка была, а глаз при ней не было.
***
Через несколько дней Виктор подвозил сестру с работы. Алиса устроилась на переднем сиденье, поправила зеркало под себя и минут пять молчала, копя.
— Витюш, а Лариска-то у тебя расцвела.
— В смысле?
— В прямом. Пальто новое, сапоги, стрижка. Как с обложки. Дорогая женщина стала.
— Ей идёт.
— Идёт, — согласилась Алиса. — А у тебя из нового что? Кроссовки. И те не сам купил.
Виктор сжал руль.
— Тебе чего надо, а?
— Мне ничего не надо. Мне за тебя обидно. — Она отвернулась к боковому стеклу. — Ты пойми, братик, женщина устроена просто. Пока она содержит — она терпит. Потом ей надоедает. Потом она смотрит по сторонам и находит того, кого содержать не надо. Это не подлость, это арифметика.
— Выходи уже, приехали.
— Не будет она тебя вечно тянуть, — Алиса взялась за ручку двери. — Ты подумай, пока время есть.
Он думал. Он думал всю неделю, и на работе, где выше него был только колосник, и дома, где на вешалке висело её новое пальто. У них в театре ставка была прописана раз и навсегда, надбавки смешные, а расти было решительно некуда: над ним сидел человек, который пересидит и здание.
***
Разговор он начал вечером, без разгона, потому что разгона у него не было.
— Лар. Нам надо это обсудить.
— Что обсудить? — Она подняла голову от заключения, которое правила красной ручкой.
— Твою работу. — Виктор походил по комнате, потом сел напротив. — Это ненормально, когда жена получает больше мужа. Так семьи не строятся.
— Так, — медленно сказала Лариса. — Продолжай.
— Что «продолжай»? Ты сама всё понимаешь. Я на объекте с семи утра, я тросы тягаю, я отвечаю за то, чтобы на артистов декорация не рухнула. И получаю шестьдесят пять. А ты сидишь со своими плёнками и получаешь сто двадцать. Где справедливость?
— Справедливость в том, что я четырнадцать лет читаю швы и не пропустила ни одного дефекта. Хочешь — иди учись на дефектоскописта, я тебе даже книжки дам.
— Не паясничай.
— Я не паясничаю. Я предлагаю выход.
Виктор встал, прошёлся, остановился у неё за спиной.
— Уволься.
Лариса положила ручку. Повернулась вместе со стулом.
— Что?
— Уволься, — повторил он громче. — Вернись на своё прежнее место. Или найди другое, спокойное. Я тебя не заставляю дома сидеть, я не изверг. Просто чтоб не было вот этого… перекоса.
— Ты сейчас понимаешь, что говоришь?
— Понимаю! — Он завёлся мгновенно, как будто держал спичку наготове. — Я в собственном доме себя чувствую ущербным! Я у жены на кроссовки прошу! Я в кафе сижу и жду, кто первый за счёт схватится! Тебе весело, а я на человека уже не похож!
— Виктор.
— Тебе гордость греет, да? Начальница! А то, что муж рядом сидит и в пол смотрит, — это ничего, это можно.
— Ты, — она говорила очень ровно, — только что предложил мне выкинуть четырнадцать лет работы в мусорку. Ради твоего настроения.
— Ради семьи!
— Ради линейки, которая у тебя внутри.
Он ушёл на балкон. Вернулся через десять минут, сел рядом, взял её за руку.
— Лар, прости. Я перегнул. Я не хотел так грубо.
— Хорошо.
— Просто ты подумай. Хорошо? Ты просто подумай над этим. Я же не чужой человек, я не со зла.
И потом он говорил это ещё пять раз за неделю. Каждый раз извинялся. Каждый раз в конце извинения аккуратно клал на стол одно и то же требование, как счёт в ресторане.
Часть четвёртая. Стрелки
Ни с отцом, ни с Жанной она это не обсуждала. Она вообще ни с кем это не обсуждала, потому что была одна мысль, унизительная и липкая: может, правда не надо было говорить вслух? Может, надо было молчать про должность и оклад, как молчат про болезнь?
Через неделю Лариса пришла домой и сказала спокойно, буднично:
— Всё. Я вернулась на прежнюю должность.
Виктор просиял так, что стало противно.
— Ну и правильно! Ну и умница! Вот увидишь, у нас всё наладится, всё станет как…
— Кстати, — перебила она. — Коммуналку за два месяца платила я. Сорок одна тысяча вышла, с горячей водой. И на продукты я в этом месяце положила двадцать восемь. Переведи половину.
Он поперхнулся.
— В смысле?
— В прямом. Раньше платила я, потому что у меня было. Теперь у меня нет. Значит, платим пополам, как у людей.
— Я… да, конечно. Сейчас.
Виктор перевёл. Долго тыкал в телефон, сверял цифры, потом посмотрел на остаток и понял, что до аванса ему жить на воде.
***
Через неделю позвонила Раиса Петровна, расстроенная до слёз.
— Витя, а что случилось? Лариса мне денежку присылала каждый месяц, по пять тысяч, я на лекарства брала. А в этот раз нету.
— Мам, тут такое дело… — он потёр шею. — Её понизили. Не справилась она с отделом. Обратно перевели.
— Ой, господи. Как же так? Она ж такая головастая.
— Значит, не такая.
— Бедная девочка, — вздохнула свекровь. — Я ей позвоню, поддержу.
И позвонила. И минут пятнадцать сочувствовала невестке, что работа — дело такое, что не всякому дано руководить, что главное — здоровье.
Лариса слушала и чувствовала, как у неё каменеет челюсть. Мало того что муж придавил её собственным самолюбием. Он ещё и врал родне, выставляя её неудачницей.
— Спасибо, Раиса Петровна, — сказала она. — Вы очень добрая.
***
Дальше начались чудеса.
— Витюш, — позвонила Алиса. — Твоя жена сыну самокат обещала. Хороший, с ручным тормозом. Ребёнок ждёт, зубы стиснул. А она теперь говорит: все вопросы к Виктору.
— К какому Виктору?
— К тебе, Витюш. Ты у нас Виктор один.
— Я ничего не обещал!
— А обещания-то остались, — ласково сказала сестра. — Ребёнку не объяснишь.
Через два дня позвонила бабка Зоя.
— Внучок, тут Ларка ингалятор хороший присмотрела, я ей номер модели диктовала. А сейчас говорит — Витя купит. Так ты купишь или мне старым хрипеть?
— Ба, я…
— Так купишь или нет? Я ведь спрашиваю только.
— Куплю, — сказал он.
Через неделю у матери отказал холодильник. Мастер взял четыре с половиной тысячи за компрессорное реле и работу, и мать позвонила сыну, потому что «Лариса сказала, теперь ты у нас за главного».
Карта опустела бесшумно и быстро, как ванна без пробки. Когда Лариса в конце месяца снова попросила половину за коммуналку, Виктор взорвался.
— Ты наобещала моей родне с три короба! — заорал он с порога. — А теперь стрелки на меня переводишь! Это что за фокусы?!
— Тише, — сказала она, не поднимая головы. — Соседей разбудишь.
— Я тебе вопрос задал!
— Отвечаю. — Лариса закрыла ноутбук. — Когда у меня был хороший оклад, я помогала. Твоей матери — пять тысяч в месяц. Твоей бабушке — ингалятор и лекарства. Твоей сестре — самокат ребёнку. По мелочи, но помогала. Теперь у меня оклада нет.
— И что?
— А обещания остались. И перешли на мужа, как долги по наследству. Не хочешь помогать — так и скажи им. Позвони бабушке и объясни: ба, ингалятора не будет. Позвони сестре: самоката не будет. Позвони матери: лекарства покупай сама. Тебя никто не укусит.
— Это подло! — Виктор навис над столом. — Ты специально! Ты меня выставила перед моей же роднёй!
— Я тебя выставила ровно тем, кто ты есть. Мне жаль, что тебе не нравится.
— Да чтоб тебя…
— Тише, — повторила она. — Я устала.
Часть пятая. Стол, за которым всё сломалось
К свекрови на день рождения они пришли вместе. Право купить подарок матери Лариса великодушно оставила мужу, и Виктор купил букет — небольшой, из тех, что продают у метро, где хризантемы притворяются праздником.
Народу собралось много. Тётка Виктора Валентина Петровна, Алиса с Русланом, бабка Зоя с дедом Фёдором — их привезли на попутке из посёлка вместе с трёхлитровыми банками.
Часа полтора всё шло гладко. Про понижение Ларисы не заговаривал никто — то ли из деликатности, то ли потому, что нашлась мишень поинтереснее.
— Витя, а ты чего всё на том же месте сидишь? — начала тётка. — Ты ж не мальчик уже.
— На каком месте меня устраивает, на том и сижу.
— А расти когда будешь? — подхватила Алиса. — Вон Руслан у меня за два года из монтажников в мастера ушёл.
— И что, много ему счастья привалило?
— Побольше твоего.
— На такую зарплату жену не содержат, — веско сказала бабка Зоя, разливая себе компот. — Хорошо ещё, квартира Ларкина, аренду платить не надо. А то жили б вы под мостом.
— Да что вы все ко мне пристали?! — Виктор повысил голос так, что тётка вздрогнула. — Сговорились? Один день в году собрались, и то грызть!
— Мы не грызём, мы интересуемся, — сказала Алиса.
— Интересуйтесь своими делами!
Бабка Зоя вытерла губы и повернулась к невестке внука.
— Ларис. А у тебя-то что на работе стряслось? Витька говорил, понизили тебя. Ты вроде толковая была.
Стол притих. Лариса подняла глаза и увидела, как у мужа побелели ноздри.
— Не понижали меня, — сказала она спокойно. — Я работаю. Начальник лаборатории неразрушающего контроля. Оклад сто двадцать, квартальная премия шестьдесят. За полугодие ни одной рекламации.
Тишина сделалась густой, как загустевший студень.
— Ларис, — тихо сказала Раиса Петровна. — А чего ж тогда…
— А того, — она посмотрела на мужа, — что вашему сыну это не понравилось. Он потребовал, чтобы я уволилась. Приказал. Потому что жена не должна получать больше мужа. Я сказала родне, что понизили, — не я сказала, он сказал. Мне выдали роль неудачницы, чтоб ему было удобно за столом сидеть.
— Замолчи, — сказал Виктор.
— А теперь он в кредитах. Потому что его зарплаты, оказывается, не хватает ни на что. Признать это он не может, менять ничего не хочет. Он хочет, чтобы все вокруг жили ровно так же плохо, как он. Тогда не так стыдно.
— Замолчи, я сказал! — Виктор вскочил. — Правильно я сделал! Мы раньше как-то жили? Жили! Нормально жили!
— Жили, — согласилась Лариса. — Сними кроссовки.
— Что?
— Кроссовки сними. Я купила. И куртку сними, я купила в ноябре. И джинсы. И телефон отдай, ты с ним разговариваешь второй месяц, — тоже мой подарок. Останься в том, что купил сам, и покажи родне, как мы «нормально жили».
— Ты… — он задохнулся. — Ты при всех меня…
— Виктор, — сказала она устало. — Ты полгода унижал меня наедине. Я потерпела. Теперь давай честно, при свидетелях.
— Ох ты господи, — прошептала тётка Валентина.
— Пока у меня был оклад, я тянула дом, — продолжала Лариса, обводя стол взглядом. — Раиса Петровна, ваши лекарства — я. Ба, ваш ингалятор — я. Алиса, самокат твоему сыну — я. Ремонт холодильника — я. Я не попрекала, я делала. А в ответ получила требование уволиться. Вместо того чтобы порадоваться, меня решили утопить: сиди, Лариса, в той же луже долгов, где сижу я, потому что так живут все, а выпендриваться нехорошо.
— Да не в деньгах дело! — рявкнул Виктор. — Дело в том, что мужик должен…
— Мужик должен, — перебила вдруг Раиса Петровна.
Все повернулись к ней. Свекровь сидела очень прямо, и лицо у неё было такое, будто ей на голову уронили тот самый шкаф.
— Витя. У меня всю жизнь оклад был выше, чем у твоего отца. Всю жизнь. Он на своём заводе получал копейки, а я в отделе технадзора — вдвое. И он ни разу, слышишь, ни единого разу мне этого не сказал. Ни слова.
— Мам, ты не понимаешь…
— Мы на эти деньги квартиру взяли, — продолжала она, глядя мимо него. — Потом дачу. Потом Алиске свадьбу сыграли и первый взнос за ипотеку внесли. Из моего оклада, Витя. Из того самого, который тебе бы сейчас глаза резал.
— Мам!
— А ты, значит, жену увольнять надумал. — Раиса Петровна взяла свой букет из хризантем и положила его на стол, как ненужную вещь. — Хороший ты у меня вырос. Крепкий.
Алиса очень тихо поставила бокал и стала смотреть в тарелку.
Лариса поднялась.
— Всё. Я домой. Виктор, ты подумай сегодня, кто ты. Я на тебя зла, я на тебя очень зла, но во мне пока осталось немного любви и хочется сохранить хоть какое-то уважение. Правда, я уже сомневаюсь, что получится.
— Ты куда?
— Домой. А ты — нет. Ты сегодня съезжаешь. Ты возмущался, что я требую с тебя коммуналку. Ты считал, сколько уходит на бытовую химию. Ты говорил, что я готовлю по-ресторанному и это разорительно. Вот и живи один. Экономь. Трать свои деньги как хочешь, и никто тебе слова не скажет.
Виктор побагровел. Он хотел совсем не этого — он хотел, чтоб стало как раньше, тихо, ровно, с его линейкой в кармане. А теперь он стоял посреди материнской комнаты, и вся родня смотрела на него, как на скрягу, самодура и неудачника в одном лице.
— Да пожалуйста! — заорал он. — Да лучше одному! Иди ты со своими нравоучениями знаешь куда!
— Витя, — попыталась мать.
— Что «Витя»?! Полгода мозг выносит! Надоела!
Он отошёл к окну, ткнул в телефон, помотал головой, что-то нажал, подождал минуту — и повернулся, показывая жене экран, вытянув руку, как обвинитель.
— Всё. Достала. Развод. Заявление подано.
Лариса подошла. Прочитала. Кивнула.
— Ну что же. Это твоё решение. Ты его принял. Жаль.
Она взяла сумку и вышла.
***
Раиса Петровна сидела с открытыми глазами и не двигалась. Бабка Зоя перекрестилась и сказала в пространство:
— Бестолочь. Ох, бестолочь.
Алиса покрутила пальцем у виска. Руслан наклонился к шурину и произнёс негромко, почти сочувственно:
— Она тебе этого не простит, Вить. Такое не прощают.
Алиса вдруг вскочила и выбежала в подъезд. Догнала Ларису у первого этажа.
— Ларис! Стой!
— Что?
— Забудь про него. Правда. Он дурак, он весь в отца по этой части, — Алиса сбилась, потом махнула рукой. — И ты… ты возвращайся на свою работу. Слышишь? Не бросай. Восстановись, тебя возьмут.
Лариса посмотрела на золовку и слабо усмехнулась.
— Алиса. Я не увольнялась. Ни на день. Я как была начальником лаборатории, так и осталась.
— Что?
— Я сказала ему, что вернулась на прежнюю должность. И всё. Просто перестала оплачивать его жизнь. Больше ничего не изменилось.
Алиса открыла было рот.
— И самокат твоему сыну я куплю, — добавила Лариса. — В субботу. Ребёнок не виноват, что у него дядя такой.
Она вышла из подъезда и пошла к машине.
***
Виктор ушёл в дальнюю комнату и сел на диван, на котором спал школьником. Гости расходились, скрипела дверь, бабка в коридоре что-то сердито выговаривала матери.
Он огляделся. Диван, шкаф-крепость, полка с его старыми кубками по борьбе. Вот и всё имущество. Снимать квартиру на шестьдесят пять тысяч, с коммуналкой и кредитом, — смешно. Значит, здесь. У матери, которая, оказывается, всю жизнь получала больше отца и молчала.
Он вспомнил, как Лариса поставила на стол вино и объявила про свой отдел. Как светилась. Как назвала цифру. Его передёрнуло.
— Правильно всё сделал, — сказал он вслух, чтоб слышать хоть чей-то голос. — Всё правильно. Она бы всё равно долго не выдержала. Нашла бы себе того, кто больше приносит. А может, уже нашла, откуда мне знать.
Он вспомнил слова сестры в подъезде — Алиса, вернувшись, пересказала всё матери громким шёпотом, и он слышал каждое слово через стену. Не увольнялась. Работает. Обманула.
— Лгунья, — прошептал Виктор. — Карьеристка. Предательница.
От этих слов не стало легче ни на грамм.
***
Лариса доехала до дома, поднялась, закрыла дверь и села в прихожей прямо в пальто.
Она не думала, что всё кончится вот так. Она хотела только одного — показать мужу, что карьера жены не преступление. Она ни разу не попрекнула его зарплатой, ни разу не сказала «а вот я». Ему нравилась его работа, его штанкеты, его колосники — и хорошо, и пусть. Зачем он это сделал?
Плакать хотелось долго и подробно. Она посидела, подышала и решила, что не будет.
Виктор — взрослый мужчина. Он принял решение сам, у всех на глазах, с телефоном в вытянутой руке. Уговаривать, звонить, объяснять, просить — нет. Она уважает его выбор ровно настолько, насколько уважает себя.
Она достала телефон и набрала одно сообщение: «Спасибо. Согласие на развод подтверждаю».
***
Ответ пришёл через двадцать минут, потом ещё один, потом три подряд.
«Ты серьёзно?»
«Баба, как ты могла со мной развестись, ты же знала, что я не хочу».
«Я психанул просто».
Лариса прочитала и не ответила.
Она встала, сняла пальто, прошла в комнату. Открыла шкаф, вынула старые туфли — те, в которых бегала последние годы, стоптанные, с потёртыми носами, — и аккуратно уложила их в коробку. Достала новые.
Потом сняла с плечиков старую куртку, старый серый свитер, старую юбку и бросила всё на диван бесформенной кучей.
У неё есть новая одежда. И, судя по всему, новая жизнь.
