Полина толкнула коляску через порог и выдохнула. Маша спала, разморённая вечерней прогулкой, — щёки розовые, кулачки сжаты, рот приоткрыт. Обычный вечер, обычный четверг.
Только вот в прихожей стояли ботинки мужа. В шесть вечера. Этого не бывало никогда.
Полина аккуратно переложила дочку в кроватку, расправила одеяло. Потом прошла на кухню. Николай сидел за столом, руки перед собой, пальцы сцеплены. Смотрел не на неё, а куда-то мимо, в точку на стене.
— Рано сегодня, — сказала Полина, доставая сковороду. — Картошку будешь или макароны?
— Полина, сядь.
— Я постою. Так что — картошку?
— Я ухожу.
Она медленно поставила сковороду на плиту. Не потому, что руки ослабли, — просто хотела поставить ровно, без лишнего звука. Маша только заснула.
— Куда уходишь?
— Ты понимаешь, о чём я.
— Нет. Скажи прямо.
Николай наконец поднял взгляд. Глаза были чужие — подготовленные, отрепетированные. Он явно проговаривал это в машине, пока ехал. Может, даже записал тезисы.
— Я ухожу от тебя. Мы с тобой давно… ну, ты сама знаешь.
Полина посмотрела на него долгим, ровным взглядом. Где-то на задворках сознания тихо щёлкнуло: она ждала этого. Не сегодня, может быть. Не в четверг. Но ждала.
Звонки, на которые он выходил на балкон. Новый одеколон. Внезапная привычка гладить рубашки самому — раньше даже утюг не мог найти.
— Ясно, — сказала она.
— Ясно? И всё?
— А что ты хочешь услышать? Что я упаду на колени? Буду рвать на себе волосы?
Николай слегка растерялся. Он явно ожидал другой реакции. Крик, слёзы, брошенные обвинения — к этому он был готов. К спокойствию — нет.
— Я думал, мы поговорим нормально…
— Мы нормально и говорим. Только вот одна вещь.
Полина вытерла руки полотенцем, повесила его ровно на крючок.
— Собрался уходить к другой? Хорошо. Только шкаф в спальне почини. Он третий месяц скрипит.
— Что?
— Шкаф. В спальне. Дверка правая. Ты с сентября обещаешь.
— Полина, ты серьёзно сейчас? Я говорю тебе, что ухожу, а ты про дверку?
— А кто починит? Ты уйдёшь, я одна с Машей, и мне каждый вечер слушать, как эта дверка воет при каждом открытии? Нет уж. Ты обещал — сделай.
Николай провёл ладонью по лицу. Это было так нелепо, так по-бытовому, что он не нашёл аргумента.
— Ладно. Починю дверку — и собираю вещи.
— Инструменты в кладовке, второй ящик сверху.
Он встал. Стул скрипнул по полу. Полина достала картошку и начала чистить — спокойно, методично, как будто в её жизни ничего не происходило.
Телефон на столе мигнул сообщением. Марина: «Дошли нормально? Маша не проснулась?»
Полина ответила одной строкой: «Дошли. Николай уходит к другой. Чиню ему совесть через дверку шкафа».
Марина ответила через секунду: «Что?!»
«Потом расскажу. Занята».
*
Из спальни раздавался стук. Николай ковырялся с петлёй, которая разболталась ещё в июле. Полина помнила точно: в июле, потому что тогда Маша впервые схватилась за эту дверку и та чуть не упала на неё. Полина сказала мужу в тот же день. Он ответил «завтра». Прошло четыре месяца.
Через двадцать минут Николай вышел.
— Всё. Готово. Петлю перекрутил, шурупы заменил. Не скрипит. Доволена?
— Довольна, — поправила Полина. — Посмотри заодно форточку на кухне. Она не закрывается до конца, холод тянет.
— Полина…
— Маша спит в комнате рядом. Через щель сквозит. Ты обещал в октябре посмотреть.
— Я не помню, чтобы обещал.
— Я помню. Двенадцатого октября, воскресенье. Ты сказал — «на неделе сделаю». Прошло пять недель.
Николай стоял в дверном проёме, и на его лице медленно проступала та особая мужская злость, когда понимаешь, что тебя обыгрывают, но не можешь понять как.
— Ты специально?
— Что — специально? Форточка не закрывается — это факт. Ты уходишь — тоже факт. Когда ты уйдёшь, я не смогу это починить сама. Стеклопакет, механизм, я даже не знаю, что там сломано.
— Это пять минут.
— Вот и отлично. Пять минут — и свободен.
Он ушёл на кухню. Зазвенел инструмент. Полина села в кресло и позволила себе на секунду закрыть глаза. Только на секунду.
Телефон Николая, оставленный на кухонном столе, завибрировал. Она не смотрела. Не потому что не хотела — просто не нуждалась. Она и так знала.
Через десять минут он вернулся.
— Форточка. Готово. Язычок отогнулся, поправил. Теперь что — кран в ванной? Черепица на крыше?
— Крыша в порядке. А вот слив в бачке течёт. В туалете. С прошлого месяца.
— Да ты издеваешься.
— Я абсолютно серьёзна. Вода течёт, счётчик мотает. Я после твоего ухода буду платить за квартиру одна. Каждый лишний литр — мои деньги. Наши — нет, уже мои.
Николай набрал воздуха. Хотел что-то сказать, но выдохнул. Пошёл в туалет. Грохнула крышка бачка.
Телефон Полины мягко звякнул. Марина: «Он правда чинит?»
«Уже третья позиция. Шкаф, форточка, теперь бачок».
«Гений. Ты гений».
«Я не гений. Я просто четыре месяца вела список всего, что он обещал и не сделал».
Из туалета раздался голос Николая:
— Полина! Тут прокладка нужна резиновая. У нас есть?
— В ящике под раковиной, в прозрачном пакете. Я купила в сентябре, когда ты сказал, что «на выходных разберёшься».
Пауза. Потом приглушённое:
— Нашёл.
*
К девяти вечера Николай починил шланг душа, заменив растрескавшийся переходник. Полина выдала ему новый из того же пакета под раковиной. Он молча взял и молча сделал.
Его телефон звонил уже в четвёртый раз. Он сбрасывал, не глядя. Но после пятого звонка взял.
— Да, Игорь. Нет. Позже. Я… тут дела. Не знаю. Жди.
Положил трубку. Посмотрел на Полину с нечитаемым выражением.
— Полина, мне надо ехать. Правда надо.
— Микроволновка не греет. С августа. Я разогреваю Маше еду на плите. На плите, Николай. Каждый день. По четыре раза.
— Это не мелкий ремонт, это…
— Ты открыл её в августе и сказал — «контакт отошёл, ерунда, вечером спаяю». Паяльник до сих пор на балконе лежит. Разогретый ровно ноль раз.
Он долго смотрел на неё. Потом произнёс тихо, почти по слогам:
— Ты понимаешь, что ты делаешь?
— Чиню квартиру твоими руками, пока они ещё здесь. После завтрашнего дня этих рук не будет, а микроволновка останется.
— Можешь вызвать мастера.
— Могу. За свои деньги. Которых после твоего ухода станет вдвое меньше. А ты бесплатно и быстро. Двадцать минут.
Он ушёл на балкон за паяльником. Полина позвонила Марине.
— Марин, он чинит микроволновку.
— Ты… ты невероятная. А он?
— Злой. Но делает. Ему проще сделать, чем спорить. Он всегда такой был — любой конфликт закрывал действием, лишь бы не разговаривать.
— А ты как?
— Я в порядке. Странно, но в порядке. Я думала, будет больнее. А вместо боли — список.
— Какой список?
— Длинный, Марин. Очень длинный.
Полина убрала телефон. Маша захныкала в кроватке. Полина пошла к ней, взяла на руки, покачала. Тёплая, мягкая, пахнущая детским шампунем.
— Всё хорошо, маленькая. Всё хорошо.
Из кухни раздался голос Николая:
— Работает. Что ещё?
— Духовка. Нижний нагрев не включается. С лета.
— С лета?!
— Конкретно — с двадцать третьего июня. Ты тогда сказал — «это терморегулятор, копеечная деталь, в субботу поставлю». Деталь я купила на следующий день. Она лежит на холодильнике в коробке.
Николай вошёл в комнату. Стоял, смотрел на неё, держащую дочь на руках. Что-то в его лице дрогнуло — не раскаяние, нет. Скорее понимание того, как глупо он выглядит.
— Полина, ты составляла список?
— Не составляла. Просто помнила. Каждый день. Каждый раз, когда что-то ломалось, а ты обещал и не делал. Знаешь, это легко запоминается, когда живёшь с этим рядом.
— Я не специально…
— Конечно не специально. Ты просто был занят. Другими делами. Другими людьми. Духовка, Николай.
Он ушёл.
*
К одиннадцати вечера были починены: шкаф, форточка, бачок, душевой шланг, микроволновка, духовка, расшатанная ручка на балконной двери и выключатель в коридоре, который мигал при каждом включении. Маша давно поела и спала. Полина разогрела ей кашу — в микроволновке, впервые за несколько месяцев. Это было странное удовольствие: нажать кнопку и увидеть, как тарелка вращается внутри. Мелочь. Работающая мелочь.
Николай вымыл руки. Вытер их о полотенце — не кухонное, а то, старое, которое Полина дала ему вместо ветоши. Он стоял посреди коридора, злой и голодный.
— Всё?
— Всё, — кивнула Полина.
— Тогда я собираю вещи.
— Собирай.
Он пошёл в спальню. Открыл шкаф — тот самый, с починенной дверкой. Она не скрипнула. Идеально тихо.
А внутри было пусто. На его стороне — ничего. Ни рубашек, ни свитеров, ни джинсов. Полки голые.
— Полина!
Она появилась в дверном проёме.
— Где мои вещи?
— В сумках. В прихожей. Две чёрные, одна серая. Я собрала, пока ты чинил.
— Ты… когда?
— Пока ты был в туалете с бачком — первая сумка. Пока паял микроволновку — вторая. Духовка — третья. Ты был занят, не заметил.
Николай посмотрел на пустой шкаф, потом на неё, потом снова на шкаф.
— Ты это запланировала.
— Нет. Я просто не теряла время, пока ты его тратил. Разница.
Телефон Николая взорвался звонком. Игорь. Он ответил:
— Да. Нет, Игорь, я… Скоро. Не знаю. Скоро, я сказал!
Положил трубку. Потом неожиданно тихо:
— Я устал. Поздно. Может, я переночую? Уйду утром.
— О, нет, — сказала Полина. И это «нет» было абсолютным, круглым, без единой трещины. — Ты сказал, что уходишь. Вещи собраны. Игорь устал тебя ждать. Иди.
— Я есть хочу. Я с обеда не ел. Покормишь хотя бы?
Полина чуть наклонила голову. На её лице не было злости. Не было торжества. Было что-то другое — ледяное спокойствие человека, который принял решение и не собирается его пересматривать.
— Кормить тебя будет та, к которой ты уходишь. У неё и поешь.
— Полина, ну хватит. Я тебе полквартиры перебрал. Могу хотя бы бутерброд…
— Ты перебрал то, что обещал месяцами. Не мне — себе. Своей совести, если она ещё работает. Это не услуга, Николай. Это долг. А долг — не ужин.
Он стоял и молчал. Его телефон зазвонил снова, но уже с другого номера. Он посмотрел на экран, и лицо его изменилось.
— Тамара Сергеевна, — сказала Полина спокойно. — Твоя мать. Ответь.
— Откуда ты…
— Я ей позвонила час назад. Пока ты выключатель менял. Рассказала.
— Что рассказала?!
— Что ты уходишь. Она удивилась, кстати. Не тому, что уходишь. А тому, что ты тут вещи чинишь. Сказала — «Коля? Ремонт? Не верю».
Николай побледнел. Взял трубку.
— Да… Нет, это… Что? Диван? Какой диван?! …Мам, не сейчас. Нет. Нет!
Он отнял телефон от уха. Посмотрел на Полину дикими глазами.
— Она просит посмотреть у неё диван. Механизм раскладной заело.
Полина позволила себе одну короткую, еле заметную улыбку.
— Тебя ждёт большое будущее, Николай.
*
Он стоял в прихожей. Три сумки у ног. Куртка в руках. За дверью — тёмный подъезд, машина Игоря где-то внизу, и целая новая жизнь, которую он себе нарисовал.
Но эта жизнь выглядела иначе, когда он уходил мысленно — за рулём, под любимую музыку, с чувством свободы. Сейчас он стоял с грязными ногтями, пропахший машинным маслом, со сломанной спиной от того, что час ползал под ванной, и со списком невыполненных обещаний, который его жена держала не на бумаге, а в памяти. Каждую дату. Каждое «завтра сделаю».
— Полина.
— Да?
— Ты могла просто кричать. Плакать. Как нормальные люди.
— Нормальные люди чинят шкафы, когда обещают.
Он дёрнул молнию на куртке. Один раз, второй — заело. Посмотрел вниз. Потом вверх — на Полину.
— Даже не проси, — сказала она. — Молнию чини сам.
Николай подхватил сумки. Одна в правую руку, две — в левую. Тяжело. Полина собрала плотно — ни одной его вещи не осталось. Он это понимал.
— Я буду приходить к Маше.
— По договорённости. Позвонишь — обсудим. Не позвонишь — не обсудим.
— Я позвоню.
— Посмотрим.
Он открыл дверь. На лестничной площадке горела тусклая лампа. Лифт гудел этажом ниже.
— Полина, — сказал он, уже стоя за порогом. — Ты ведь могла попросить остаться.
Она посмотрела на него — тем самым взглядом, которым смотрят люди, чья надежда давно прошла стадию торга и вышла на финишную прямую.
— Зачем? Чтобы ты ещё четыре месяца обещал починить что-нибудь и не чинил? Чтобы я засыпала одна, а ты отвечал на звонки на балконе? Нет, Николай. Я тебя не держу. Я тебя никогда не держала. Ты сам не замечал, что ещё здесь.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул.
Полина постояла секунду. Потом прошла на кухню, включила чайник. Достала телефон.
— Марин, ушёл.
— Как ты?
— Вроде как нормально. Даже странно, насколько нормально.
— Что теперь?
— Теперь заварю чай. Потом проверю, спит ли Маша. Потом лягу. Завтра будет обычный день.
— Ты сильная, Полин.
— Я не сильная. Я просто больше не жду. Ждать — это самое тяжёлое. Когда перестаёшь — становится легко.
Она повесила трубку. Чайник закипел. Из спальни не доносилось ни звука — Маша спала крепко.
Полина открыла шкаф. Дверка пошла мягко, беззвучно, без единого скрипа. На полках, которые ещё два часа назад были заняты его рубашками, теперь лежали стопки детского белья и полотенец. Она разложила их ещё утром — заранее, до прогулки. Потому что знала. Не чувствовала — знала.
Пятое чувство — это не мистика. Это когда ты достаточно долго живёшь с человеком, который давно ушёл, но забывал вынести свои вещи.
Внизу, у подъезда, хлопнула дверца машины. Мотор завёлся и уехал. Стало тихо.
Полина допила чай, поставила кружку в раковину, выключила свет. Выключатель в коридоре больше не мигал.
