В прихожей висела бумажная гирлянда из белых снежинок, приклеенных на скотч криво и весело. Тимофей вырезал их сам, а Злата раскладывала обрезки по полу, как будто строила дорожку. Артём вошёл, стряхнул с плеч холод и поднял над головой тонкую стопку бумаг.
— Пап, ты принёс? — Принёс, — сказал Артём. — Вот они, все подписи и печати. — И теперь у нас будет свой дом? — Теперь у нас есть половина шанса. Половина — это уже неплохо.
Полина вышла из комнаты, вытирая пальцы о старую тряпку — она дорисовывала соцветие для ботанического атласа и всегда пачкалась, как ребёнок. Взяла бумаги, посмотрела внимательно, потом села на табурет у стены. Считала молча, быстро, шевеля губами.
— Так, — сказала она. — Половина от продажи, плюс то, что мы копили пять лет. Получается первоначальный взнос на двушку. Не дворец, но и не съёмный угол с чужими обоями. — Ты уверена? — Я уверена в арифметике. В людях — по обстоятельствам.
Артём засмеялся негромко и сел рядом. Пять лет они переезжали с квартиры на квартиру, и Тимофей уже дважды менял двор, а Злата вообще не понимала слова «свой». За стеной дети шумели, деля клей, и этот шум был домашний, тёплый, ничем не испорченный.
— Знаешь, чего я хочу? — сказал Артём. — Чтобы Тимка вбил гвоздь в стену и никто не сказал ему, что это чужая стена. — Гвоздь я тебе организую. И даже молоток. — А Злате — полку под её зверинец. — Полку, гвоздь, стену. Мужчина мечты, — кивнула Полина. — Осталось поговорить с Вероникой.
Бабушки Нины Фёдоровны не было уже сорок дней. Квартира на Ольховой досталась внукам ровно пополам, без хитростей и оговорок, как она и хотела. Артём набрал номер сестры и включил громкую связь, чтобы Полина слышала.
— Артёмка! — голос Вероники был бодрый, почти праздничный. — Ты представляешь, я кран починила! Он же капал, помнишь? Всё, тишина. — Какой кран? — На Ольховой. Я уже неделю тут живу. Занавески новые повесила, коврик у двери положила, такой, с ёжиком. Даринке нравится.
Артём смотрел на телефон и молчал секунды три. Полина в это время положила руку ему на локоть, коротко, будто ставила метку.
— Неделю живёшь, — повторил Артём. — А со мной это как-то обсуждалось? — А что тут обсуждать? Садик рядом, две минуты, я Даринку теперь вообще не тащу через полгорода. Тебе-то зачем эта квартира? У тебя жена, дети, вы устроились. — Мы устроились в чужих стенах, Вероника. За деньги. Каждый месяц. — Ну и живите дальше, вам же нормально было!
Полина наклонилась к телефону и заговорила ровно, почти ласково. — Вероника, доброго вечера. У меня один вопрос: коврик с ёжиком ты за чей счёт положила? — За свой! — Замечательно. А вот половину прихожей, куда ты его положила, — за наш. Ёжик, конечно, милый, но он не документ.
Трубка задышала чаще. Артём потёр лоб ладонью и попробовал вернуть разговор в спокойное русло.
— Слушай, давай без нервов. Квартиру можно продать, разделить деньги, и ты с Дариной снимешь рядом с садиком. Хочешь — помогу с переездом. — Продать?! Ты бабушкину квартиру продавать собрался? У тебя вообще сердце есть? — Сердце есть. И двое детей. — У меня один, и я одна! А у тебя жена под боком и советчица какая, я слышу. Мать, кстати, всё знает, она мне вещи перевозить помогала.
Артём выпрямился. Мать помогала перевозить вещи — и за неделю не сказала ни слова, ни звонка, ни намёка.
— То есть вы вдвоём всё решили. — Мы не решали, мы жили! — крикнула Вероника. — Жизнь идёт, Артём, пока ты бумажки перебираешь!
Она нажала отбой первой. Артём положил телефон на полку рядом с гирляндой и постоял, глядя на снежинки Тимофея.
— Начинается, — сказал он. — Уже началось, — уточнила Полина. — Причём без нас, что особенно мило.
В субботу Людмила Петровна приехала без предупреждения, в пальто, с сумкой, полной пакетов для внуков. Раздала Тимофею мандарины, Злате — раскраску, села в комнате на диван и сложила руки на коленях. Начала коротко, веско, будто зачитывала уже принятое решение.
— Артём, я по делу. Квартиру трогать не будем. Вероника там живёт, ребёнок привык, точка. — Мам, там и моя половина. — Половина, половина, — она махнула рукой. — Что ты как торгаш считаешь? Сестра одна с ребёнком, муж её бросил, ей тяжело. А у тебя всё хорошо: жена, дети, руки на месте. Значит, надо уступить.
Полина села напротив, не спеша, положила локти на стол. — Людмила Петровна, а можно я тоже посчитаю как торгаш? Пять лет мы платим за чужие стены. Пять лет — это шестьдесят платежей. Артёму по бумагам полагается половина квартиры. От того, что Вероника постелила коврик, эта половина не растворилась. — Ты бы помолчала, — резко сказала Людмила Петровна. — Тебя в нашу семью никто судьёй не звал. — Судьёй не звали, согласна. Но и глухонемой я подписываться не собиралась.
Артём поднял руку, останавливая обеих, и повернулся к матери. — Мам, объясни мне одну вещь. Ты неделю знала, что Вероника там живёт. Почему ты мне не сказала? — А что бы изменилось? — Изменилось бы то, что меня спросили. Хотя бы для приличия. — Приличия! — Людмила Петровна повысила голос. — Ты о приличиях будешь мне рассказывать, когда родную сестру на улицу выставляешь?
— На улицу её никто не выставляет, — сказал Артём. — Продаём, делим, каждый снимает или берёт своё. Это честно. — Честно?! Это подло! Бабушка вас обоих на руках носила, а ты её квартиру на деньги переводишь. — Бабушка написала «пополам», мам. Не «Веронике». Она была умная женщина. — Она была старая женщина, и ты этим пользуешься!
Полина усмехнулась и подвинула к матери мужа мандарин, вежливо, как гостье. — Людмила Петровна, у меня к вам исключительно уважительный вопрос. Если Вероника одна с ребёнком, то Злата и Тимофей — они что, у нас лишние? Их можно ещё пять лет по съёмным углам катать, как чемоданы? — У них отец есть! — Отец есть. Половины квартиры у отца пока нет. Хотя по бумагам — есть. Странная получается математика: у одной семьи всё, у другой — благодарность.
Людмила Петровна встала, застёгивая пальто быстрыми, злыми движениями. — Я вижу, кто здесь говорит. Ты его накрутила, ты! Он раньше добрый был, мягкий, а теперь считает копейки, как чужой человек. — Он не чужой. Он взрослый, — сказала Полина. — Разница между «добрый» и «удобный» иногда всего в одну букву характера. — Артём, ты слышишь, как она со мной? — Слышу. По делу говорит.
Людмила Петровна на секунду замерла в дверях, глядя на сына сверху вниз. — Я разочарована в тебе. Отец бы такого не одобрил. — Отец не одобрил бы вранья за спиной, мам, — тихо сказал Артём. — Он вообще этого не любил.
Дверь закрылась. В комнате Тимофей грыз мандарин и старательно делал вид, что ничего не слышал.
Через день Полина гуляла с Кариной по замёрзшему парку, где под ногами хрустела крошка снега. Рассказала всё коротко, без слёз и без украшений, глядя вперёд на дорожку.
— Значит так, — сказала Карина. — Скажу честно, хотя ты, может, обидишься. — Говори. — Либо вы сейчас ломаете эту привычку уступать, либо будете уступать всегда. И не только квартиру. Потом машину, потом дачу, потом собственные нервы в розницу. — Артём хочет по-хорошему. — По-хорошему — это когда обе стороны хотят по-хорошему. Когда одна хочет, а вторая уже вещи перевезла, это называется по-тихому.
В тот же вечер Артём встретился с Русланом. Тот выслушал, кивнул и рассказал свою историю в четырёх предложениях: отцовский дом, брат, тихий разговор на лестнице, обещания, десять лет и ничего.
— Я тогда тоже думал: родня, стыдно бумаги таскать, — сказал Руслан. — Знаешь, чем закончилось? Дом продан, деньги у брата, а у меня — обида и опыт. — И что мне делать? — Не тяни. Иди к юристу и оформляй всё по правилам. Пока ты добрый, они считают, что ты бесплатный.
Артём всё же попробовал по-хорошему. В воскресенье он стоял с Вероникой у подъезда на Ольховой, у той самой двери, куда бабушка когда-то водила их обоих за руки.
— Вероника, я не воевать пришёл. У меня двое детей и съёмная квартира. Мне нужна моя половина — деньгами или как-то ещё. — Ты меня выселять пришёл, так и скажи! — Я пришёл договариваться. Вариантов три: продаём, ты выкупаешь мою часть, или мы сдаём квартиру и делим доход. — Я тут живу, Артём! Живу! Я тут кран починила!
— Кран — это очень трогательно, — сказал Артём. — Но кран стоит четыреста рублей, а половина квартиры — другую цифру. — Ты слушаешь жену, а не родных! Ты нас предаёшь! — Я слушаю тех, кто со мной честен. — Значит, я нечестная?
Она хлопнула дверью подъезда так, что зазвенела железная пружина. Артём остался на улице, посмотрел на новые занавески на бабушкином окне — жёлтые, чужие — и пошёл к остановке.
Официальную претензию Вероника проигнорировала. Через две недели Полина сидела с телефоном и вдруг позвала мужа, коротко, одним словом.
— Артём. Иди сюда. — Что? — Смотри. Объявление. «Сдаётся комната, Ольховая, метро рядом, хозяйка с ребёнком». И фотографии. Узнаёшь стену? — Это бабушкина комната. С полкой.
Артём молча набрал сестру и включил громкую связь. Вероника ответила сразу, весёлым голосом, и это было почти смешно.
— Вероника, — сказала Полина. — У меня один вопрос, по-доброму. Ты кому комнату сдаёшь? — Что? — Комнату. Ту, где полка. Объявление висит десять дней, восемнадцать тысяч в месяц. Ты же вроде теснилась с ребёнком. — Это… это не то, о чём ты думаешь!
— Я думаю ровно то, что написано, — ответила Полина. — Ты живёшь в квартире, половина которой принадлежит Артёму, и сдаёшь чужую половину чужим людям. И даже не поделилась. — Я одна с ребёнком! — Ты одна с ребёнком и с доходом. Первое вызывает сочувствие, второе — вопросы. — Да я имею право!
— Право у тебя на свою часть, — сказал Артём. — И ещё вопрос: где бабушкин ковёр и шкаф из большой комнаты? Пауза длилась долго. — Продала. Они старые были. — Продала. И деньги, конечно, тоже старые были и растворились.
Вероника закричала так, что Тимофей выглянул из комнаты. — Вы меня в жадности обвиняете?! Вы! У вас двое, у вас двое, вам всё мало! — Нам не мало, — спокойно сказала Полина. — Нам своё. Понимаешь, есть разница: просить и брать не спросив. Первое — просьба, второе — привычка.
В тот же вечер позвонила Людмила Петровна. Она уже знала про юриста и говорила почти шёпотом, что было хуже её крика.
— Сынок, как же так? Ты сестру в суд ведёшь? Я тебя не узнаю. Ты мне не сын, забудь мой номер. — Мам, я не сестру веду. Я свою половину защищаю. — У тебя нет половины! У тебя совесть должна быть! — Совесть у меня есть. Именно она мне и не даёт врать детям, что мы «пока поживём на съёмной».
— Это она тебя научила, эта твоя! — Она меня научила читать документы, — сказал Артём. — Полезный навык, между прочим. Не всем даётся. — Тряпка! Ты тряпка на поводу у жены! — Тряпка — это когда молчишь, пока за тебя всё решают. Я, видимо, наоборот.
Трубка щёлкнула. Артём положил телефон и сел рядом с Полиной на диван, вытянув ноги.
— Она правда со мной больше не говорит? — Скорее всего, — сказала Полина. — Но давай честно: она и раньше с тобой не разговаривала. Она сообщала решения.
Дело решилось не быстро, но решилось: право Артёма на компенсацию за его долю признали, сумму посчитали и назначили срок. Деньги пришли осенью. Позже выяснилось, что Людмила Петровна продала дачу, а Вероника взяла в банке кредит — чтобы рассчитаться и оставить квартиру за собой.
К переводу сестра приписала два слова: «на здоровье». Артём прочитал и показал Полине.
— Красиво, — сказала Полина. — Коротко и с уксусом. — Ответить? — Зачем? Она уже всё про себя написала.
Общение оборвалось само. Ни звонков, ни поздравлений с днём рождения, ни «как дети». Сначала было больно — особенно в тот вечер, когда Злата спросила, почему бабушка больше не привозит раскраски. Потом стало просто тихо, как бывает тихо в комнате, откуда вынесли громкий, тяжёлый шкаф.
— Пап, а мы правда переезжаем? — спрашивал Тимофей каждый день. — Правда. — И там можно вбить гвоздь? — Там можно вбить гвоздь, повесить полку и нарисовать на обоях, если мама разрешит. — Мама не разрешит, — вздохнул Тимофей. — Мама разрешит одну стену, — отозвалась Полина. — Одну. И только карандашом.
В декабре, под первый снег, они перевезли вещи в свою двушку, купленную в ипотеку. Артём собирал в большой комнате свои механические игрушки — фигурки с шестерёнками, которые кланялись и махали руками; их он делал уже много лет, и они всегда переезжали в коробках первыми. Тимофей стучал молотком в коридоре, торжественно, как на празднике.
— Артём, — сказала Полина, распрямляясь над сумкой. — Ты жалеешь? — Нет. — Совсем? — Мне было больно. Это другое.
Он поставил на полку кланяющегося человечка и вдруг ясно понял простую вещь: отстоять своё — это не предательство. Предательством было бы промолчать и объяснять детям, что «так вышло».
— Знаешь, что меня держит? — сказал он. — Я никого не унижал. Я просто перестал быть удобным. — И правильно, — кивнула Полина. — Уважение — это когда ты никому не мешаешь жить и никому не даёшь жить за твой счёт. Всё, весь свод правил, можно вешать на гвоздь.
А в другой квартире, на Ольховой, шёл свой разговор, громкий и без остановок. Людмила Петровна сидела с бумагами и складывала цифры, которые не складывались: дача продана, деньги ушли, платёж по кредиту дочери остался, и часть его молча легла на неё.
— Мам, мне нечем платить! — кричала Вероника. — Ты понимаешь? Нечем! — Сдай комнату. — Сдавала! Жильцы ушли! Что мне, на улицу с Дариной? — Значит, ищи. Я больше не могу, у меня своё висит.
— Это всё из-за них! — Вероника ходила по комнате быстро, как заведённая. — Из-за его жены! Она его накрутила, он и пошёл! — Он тряпка, — жёстко сказала Людмила Петровна. — Жили на съёмной — и жили бы дальше, никто не умирал. А теперь у меня долг, у тебя долг, и хоть бы кто позвонил. — И не позвонят! — И не позвоним.
Они замолчали обе, потому что дальше слов не находилось. Долг был расписан на годы, дачи больше не было, а квартира стояла целая, с новыми занавесками и коврик с ёжиком у двери — только платить за неё было решительно нечем.
Артём в тот вечер вбил в стену гвоздь. Тимофей держал полку, Злата подавала шурупы по одному, важно, как ассистент. Полина стояла в дверях и сказала, что это самая дорогая полка в их жизни, и что она того стоила.
