Марина повернула ключ в замке и шагнула в прихожую, где её встретила знакомая картина: Артём сидел прямо на полу, поджав ноги, с ноутбуком на коленях. Рядом валялись тарелка с засохшей лапшой, пара пустых банок и крошки от чипсов. Куртка её даже не успела опуститься на крючок, а руки уже потянулись к пакету для мусора. Она молча собрала всё, отнесла на кухню и включила воду.
— Маришка, ты слышала, я говорю, в Грузии сейчас движуха невероятная,— донеслось из коридора.— Снимем дом у моря, я там за полгода соберу команду, и всё взлетит.
— Артём, ты тарелку хотя бы до раковины донеси, я тебя прошу,— ответила она спокойно, выжимая губку.
— Да я хотел, потом отвлёкся. Слушай, ну ты вообще включилась? Я тебе будущее наше рисую.
— Я включилась. Я каждый вечер включаюсь. Просто мне сначала нужно посуду домыть, за тобой убрать, а уже потом твоё будущее.
Он хмыкнул, не вставая с пола, и снова уткнулся в экран. Марина вытерла стол, протёрла плиту, выкинула пакет в коридорный мусоропровод. Внутри ещё держалась тонкая нить терпения: может, услышит, может, поймёт. Она верила в это год, верила в это два.
На следующий день позвонил Денис, и голос у брата был ровный, без жалости:
— Марин, давай начистоту. Артём у тебя не половинка, он у тебя постоялец. Постоялец, который ещё и счёт за свет тебе не оплатит.
— Денис, остановись. Это моя жизнь, и я в ней разберусь.
— Я не лезу в твою жизнь, я говорю как есть. Ты тащишь, он отдыхает.
— Всё, я работаю, перезвоню,— она нажала отбой и положила телефон обратно на стол.
Вечером по видеосвязи позвонила мать, и разговор пошёл по той же тропе. Лицо у матери было собранное, внимательное, без слёз и упрёков, что было особенно тяжело.
— Дочка, ты на себе человека везёшь, а он даже руль из рук не берёт. Сколько ты ещё будешь.
— Сколько надо, столько и буду. Давай не сегодня, я тебя очень прошу.
— Я честно говорю, я не для того тебя поднимала, чтобы ты чужие мечты обстирывала.
— Всё, до завтра,— Марина выключила связь раньше, чем мать успела договорить.
Она сидела на кухне с кружкой воды и слушала, как Артём в комнате громко смеётся над каким-то видео. Терпение ещё было. Надежда ещё была. Что-то внутри уже начинало скрипеть, как старая половица.
***
Через пару дней Настя вытащила её в фудкорт на лапшу, и за пластиковым столом, под гул чужих разговоров, всё легло на свои места. Подруга ела медленно, разглядывая Марину так, будто видит впервые за месяц.
— Марин, ты себя слышишь вообще? Ты не живёшь, ты обслуживаешь чьи-то планы.
— Настя, перестань. Он старается, у него идеи.
— У него идеи уже четвёртый год. А у тебя круги под глазами и плечи опущены так, будто на тебе мешок цемента.
— Я справляюсь.
— Справляешься. А зачем? Ты подписывалась справляться или жить?
Марина молча накручивала лапшу на палочки и не отвечала. Слова Насти ложились ровно, без давления, и от этого было ещё тяжелее их игнорировать. Она кивнула, заплатила за обеих и пошла домой, и всю дорогу в голове крутилась одна фраза: «подписывалась справляться или жить».
***
В пятницу Артём загорелся идеей съездить на дачу к знакомым его знакомых, и Марина оплатила бронь. Уже в машине он буднично сообщил, что зовёт Костю с Викой, потому что «так веселее».
— Ты мог бы спросить сначала меня,— сказала она, глядя на дорогу.
— А чего спрашивать, ты же не против компаний.
— Я против того, что узнаю последней.
— Маришка, не начинай, мы едем отдыхать.
На месте она растопила печь, разобрала сумки, отмыла раковину, в которой стояла чужая засохшая пена. Артём с Костей ушли к озеру, Вика отправилась за ними, прихватив полотенце. К вечеру у Марины ныла поясница, а в доме всё ещё пахло сыростью.
— Ребят, я честно говорю,— сказала она за ужином,— мне так не отдыхается. Когда всё на мне одной, это не выходные.
— Ну Маринуш, ну ты же лучше всех это делаешь,— улыбнулся Артём и пошёл курить на крыльцо.
Костя с Викой переглянулись и сделали вид, что заняты салатом. Марина сложила тарелку, прибрала со стола и ушла спать в дальнюю комнату. Терпение треснуло где-то на середине. Разочарование село рядом и положило ей руку на плечо.
***
Дома её догнала простуда: горло, температура, слабость в ногах. Артём пообещал «всё взять на себя», сходил в аптеку, забыл сироп, принёс не те таблетки, обиделся, что она недовольна. Вечером в коридоре раздался смех, и в квартиру ввалились Костя с компанией, с пакетами пива и громкими голосами.
— Артём, я болею, я тебя умоляю, не сегодня,— прошептала она, выходя в коридор в халате.
— Маришка, ну ребята на час, мы тихо.
— Не тихо. И не на час. Я тебя просила.
— Ты вечно всем недовольна, нельзя так.
Она ничего не ответила. Достала рюкзак, сложила вещи, обула кроссовки и вышла в подъезд. Денис встретил её на пороге без вопросов, поставил на стол тарелку с жареной картошкой и кивнул на свободное кресло.
— Спать ляжешь в маленькой комнате, бельё свежее,— только и сказал он.
— Спасибо, Дениска.
— Не за что. Ешь.
Она ела медленно, и злость поднималась изнутри ровной, спокойной волной. Не той, что кричит. Той, что принимает решения.
***
Через день она вернулась. Артём встретил её так, будто она вышла за хлебом: не спросил, где была, не извинился, сразу заговорил о деле.
— Маришка, нужно вложиться в рекламу, я нашёл площадку, отобьётся за месяц.
— Сядь,— сказала она и положила перед ним распечатку.— Это таблица. Сколько ты получил от меня за всё время. Сколько вернул. Графа «вернул» пустая.
— Ты что, считала?
— Считала. И больше не дам ни рубля.
— Ты в меня не веришь, вот в чём дело! Ты меня душишь своими таблицами!
— Я в тебя верила. Я устала верить в одиночку.
— Да куда ты без меня денешься, посмотри на себя!
— Вот это я как раз и собираюсь выяснить.
Она говорила ровно, и от этой ровности он растерялся сильнее, чем от крика. Кричать ему было привычно, на крик у него был заготовлен сценарий. На спокойствие — нет. Впервые ей было всё равно, останется он или соберёт сумку прямо сейчас. Холодное решение легло на стол рядом с таблицей.
***
Утром она достала из шкафа его свитера, футболки, шнур от ноутбука, сложила в чемодан и поставила у двери. Артём вышел из ванной и замер.
— Ты серьёзно?
— Серьёзно. Уходи, пожалуйста.
— Маришка, давай поговорим, я же…
— Мы поговорили вчера. Ключи оставь.
— Ты пожалеешь.
— Придумай, что-то более интересное.
Он постоял ещё секунду, дёрнул чемодан и вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась мягко, без хлопка, и Марина повернула замок до конца. Потом сняла с кровати бельё, включила стиралку, открыла окна настежь.
К вечеру в квартире было чисто, в холодильнике стояли контейнеры с едой на неделю, на полке у двери лежала свежая абонементная карта в зал. На балкон она вышла с Настей и двумя кружками чая.
— Я перестала спорить с собой,— сказала Марина.— И начала слушать тех, кто давно говорил правду.
— Долго же ты добиралась.
— Зато добралась.
Потом она набрала Дениса и сказала тихо:
— Прости, что огрызалась. Ты был прав, я просто не была готова это слышать.
— Принято. Заезжай в выходные, картошки нажарю.
К матери она поехала на следующий день, обняла её крепко, без слов, и долго стояла так в прихожей. Мать только погладила её по спине и сказала:
— Ну и ладно. Ну и хорошо.
Через несколько дней пришло голосовое от Артёма: длинное, прерывистое, про то, что он «всё осознал» и «хочет встретиться». Марина дослушала до середины, поднесла палец к экрану и удалила запись. Без злости, без торжества — просто как старый чек, который больше не нужен.
Вечером она сидела на балконе с кружкой чая и смотрела на огни. Внутри было тихо и просторно, как в комнате после долгой уборки. Она больше не боялась остаться одна, потому что одна — это было не «никого рядом», а «я наконец рядом с собой». И этого, оказывается, было достаточно.
