Анастасия стояла на эстакаде между двух ниток трубопровода и держала в руках кассету с плёнкой, когда телефон в кармане робы завибрировал третий раз подряд. Она работала дефектоскопистом на трубной базе — просвечивала сварные швы и умела видеть трещину там, где остальные видели гладкое железо. Именно поэтому она никогда не верила ровным поверхностям.
— Родион, я на объекте, у меня источник в работе, — сказала она в трубку. — Говори быстро.
— Настя, я к деду… то есть в твою трёшку заехал, счётчики снять, как ты просила, — голос мужа плавал, как плохой шов. — Тут это… люди.
— Какие люди?
— Твоя тётя Жанна. И Кристина. С баулами, с занавесками. Они уже полки повесили в коридоре.
Она аккуратно опустила кассету в свинцовый пенал и щёлкнула замком. Внутри всё сложилось в одну холодную, злую линию.
— Полки, — повторила Анастасия. — Прекрасно. Соседи не жаловались, что дрель шумит?
— Ты чего такая? Я думал, ты в курсе.
— Я в курсе, что квартира моя месяц как. По завещанию деда. И что ключи от неё лежат у меня в сумке, а не у Жанны.
***
Тётка перехватила трубку сама — Родион не сумел отказать, он вообще никому не умел отказывать, кроме жены.
— Настенька, ну что ты сразу в позу, — заворковала Жанна. — Мы же не чужие. Отец мой, между прочим. Дед твой. Логично, что квартира должна была отойти Кристиночке, она младшая, ей жить негде.
— Кристине двадцать девять, — сказала Анастасия. — У неё маникюрный кабинет и абонемент в бассейн. А жить ей есть где — у вас, в двушке на Полевой.
— Мы будем обжаловать наследство. Юрист сказал — шансы отличные.
— Юрист сказал, потому что вы ему заплатили за приятные слова. Освободите квартиру до вечера.
— А то что? — тётка хмыкнула. — Полицию вызовешь? Мы родственники, милая. Родственников никто не выселяет.
— Проверим, — ответила Анастасия и сбросила.
Она набрала мать. Тамара Ильинична взяла сразу, будто сидела и караулила, — так бывает, когда человек знает больше, чем хочет признать.
— Мам, твоя сестра въехала в мою квартиру. Ту, что мне дед оставил. Ты знала?
— Господи, Настя, откуда? — мать испугалась искренне. — Не кипятись, слышишь? Не кипятись. Я сейчас ей позвоню, мы всё обсудим по-человечески.
— По-человечески — это как?
— Ну, поговорим. Она женщина эмоциональная, обиделась на отца, ей надо выговориться. Дай мне денёк подумать, как правильно подойти.
— Денёк, — сказала Анастасия. — Потом неделю. Потом «давай после праздников». Мам, я твою методику знаю наизусть. Ты пятнадцать лет так с дядей Славой из-за гаража… ладно, неважно.
— Ты грубая стала.
— Я стала быстрая. Это разные болезни.
***
Она сняла робу, сдала источник в хранилище под роспись и уже в машине набрала мужа.
— Родион, слушай внимательно. Никуда не уходишь. Стоишь у подъезда. Если они выйдут — не мешаешь, но и дверь за ними не запираешь, ключей у тебя нет.
— Насть, может, не надо шум поднимать? Тётка твоя всё-таки…
— Стой у подъезда, — повторила она. — Через час я буду.
Дежурная часть дала телефон участкового. Егор Сотников, лейтенант, голос усталый, как у человека, который сегодня уже трижды объяснял гражданам разницу между кражей и находкой.
— Правоустанавливающие документы при вас? — спросил он.
— Свидетельство о праве на наследство, выписка. Заеду домой и привезу.
— Подходите к квартире, я буду минут через сорок. Только сразу оговорюсь: выселением полиция не занимается. Это суд и приставы.
— Мне не нужно, чтобы вы выселяли, — сказала Анастасия. — Мне нужно, чтобы вы стояли рядом и говорили закон вслух. Остальное я сделаю сама.
Сотников хмыкнул в трубку — коротко, без веселья.
— Оригинальный подход. Ладно, подходите.
***
Родион мялся у подъезда, как школьник у кабинета директора. Высокий, широкий, он гнул и варил неоновые трубки для вывесок, умел из стекла сделать букву, а из ситуации выйти не умел.
— Настя, ты только не заводись, — начал он. — Может, по-семейному…
— По-семейному — это когда спрашивают. А когда вскрывают чужую дверь и вешают полки — это по-наглому.
— Она сказала, дед бы одобрил.
— Дед восемь лет лежал, и его навещали я и сиделка, — Анастасия шла к лифту. — Жанна приезжала дважды: на восьмое марта и на оглашение завещания. Второй раз с блокнотом.
— Всё равно неудобно как-то…
— Родион. Ты сейчас с какой стороны двери стоишь?
Он замолчал. Молчал он выразительно — как человек, который надеется, что вопрос рассосётся сам.
***
Участковый пришёл минута в минуту, посмотрел документы, кивнул и нажал на звонок. Жанна открыла в халате, с полотенцем на голове — обжилась.
— Здравствуйте, — сказал участковый. — Лейтенант Сотников. Вы на каком основании находитесь в квартире?
— На родственном, — отрезала тётка. — Это квартира моего отца. Мы её оспариваем в суде.
— Оспариваете — ваше право. Но на сегодняшний день собственник — вот эта гражданка. Запись в реестре. Пока запись не изменена, вы находитесь в чужом жилье без согласия хозяина. Это статья сто тридцать девять, нарушение неприкосновенности жилища. Плюс возможен состав по самоуправству.
— Да вы что мне тут… — Жанна пошла пятнами. — Мы не воры!
— Я не сказал «воры». Я сказал: находитесь незаконно. Освобождайте помещение.
Из комнаты выглянула Кристина — в наушниках, с телефоном в руке, лицо человека, которого оторвали от сериала ради ерунды.
— Мам, чего они хотят?
— Чтобы вы вынесли свои полки, — сказала Анастасия. — И заодно дырки зашпаклевали, но это уже мечты.
***
На лестничной площадке лязгнуло: пришёл замочник, парень в кепке, с чемоданчиком и шуруповёртом.
— Хозяйка, замену на что делаем? — деловито спросил он. — Цилиндр поменять или короб целиком?
— Целиком. И бронепластину.
— Ты не имеешь… — начала Жанна и осеклась под взглядом участкового.
— Имеет, — сказал Сотников. — Собственник. Замки — её.
Мастер уже стоял на коленях перед дверью и выкручивал винты. Жанна металась между ним и племянницей, халат распахивался, полотенце сползло.
— Настя! Я тебя на руках носила!
— В каком году?
— Ты… ты выгоняешь родную кровь на улицу!
— На улицу — это в подъезд? Или на Полевую, где у вас пятьдесят четыре метра и балкон застеклённый?
***
Тётка попробовала зайти с другого фланга — развернулась к Родиону, как разворачивается артиллерия на слабый участок.
— Родионушка, ну ты-то мужчина! Скажи ей!
— Жанна Ильинична, я… — Родион посмотрел на жену, на участкового, на замочника. — Я, наверное, не в теме.
— Ты в теме, — сказала Анастасия. — Ты просто трус. Это не диагноз, это привычка.
Замок щёлкнул новым, тугим языком. Мастер протянул ей три ключа на кольце, и она убрала их в карман куртки, не глядя.
— Предупреждаю при свидетеле, — сказала Анастасия громко. — Ключи только у меня. Замените, вскроете, сломаете — пишу заявление в тот же час. И иск по ущербу.
— Подтверждаю, — сказал Сотников. — Замена замка собственником — законно. Вскрытие вами — уже нет, уголовная ответственность.
***
Баулы выносили сорок минут. Полки Жанна отдирала сама, с треском, вместе с обоями, и это было единственное, что она в тот день выиграла.
— Змея ты, — сказала тётка в дверях. — Вырастили на свою голову. Ещё аукнется, попомни.
— Дверь придержите, — ответила Анастасия. — Пружина тугая, стукнет.
Кристина прошла мимо, не поднимая глаз, с пакетом лаков в обнимку. За ними закрылась дверь — уже её дверь, с её замком.
— Красиво отработали, — сказал участковый, складывая акт. — Только предупреждаю: они могут в суд пойти по наследству. Готовьтесь.
— Пусть идут, — сказала Анастасия. — Я к суду отношусь спокойно. Я на работе каждый день ищу трещины. Найду и здесь.
***
Вечером Родион был почти влюблён. Он ходил по их двушке, где они жили — тоже её, доставшейся от бабушки, — и рассказывал, как жена «сделала тётку в одну калитку».
— Ты бы видела её лицо! — веселился он. — Она полотенце уронила и стоит, как… как вывеска без питания.
— Я видела. Я рядом стояла.
— Нет, ты понимаешь, я горжусь. Правда. Я думал, ты помямлишь и отступишь.
— Ты меня с кем-то путаешь.
— Слушай, — Родион сел напротив. — А что с трёшкой делать будем? Пустая стоит — это же приглашение. Жанна вернётся, вскроет, вселится, и потом её выковыривать полгода.
— Продавать не буду. Это дедова квартира.
— И не надо. Сдай. Только не абы кому, а своим.
***
Она подняла бровь. У «своих» в этой семье была плохая репутация, но Родион уже разогнался.
— Дядя Витя. Мамин брат. Они с Нелли квартиру продали, деньги в коттедж вложили, дом уже под крышей. Им перекантоваться полгода, максимум восемь месяцев. Платить будут исправно, дядя Витя мужик обязательный.
— Два человека?
— Два. Он и Нелли. Оксана с семьёй отдельно снимает, у неё своя жизнь.
— Договор, — сказала Анастасия. — Полный. С количеством проживающих, без животных, с суммой, со штрафами и сроком полгода. Подписи. Опись мебели.
— Да зачем с родственниками бумажки?
— Затем, что с родственниками бумажки нужнее всего. С чужими хоть стыд работает.
***
Мать позвонила через день, голосом печальным и укоризненным, будто это Анастасия въехала в чужую квартиру.
— Настенька, Жанна плачет. Говорит, ты её при полиции унизила.
— Она въехала в мою квартиру и врала соседям, что я разрешила. Мам, у тебя какое-то избирательное сострадание.
— Всё-таки сестра.
— Всё-таки квартира. Мам, слушай сюда, один раз. Я больше ни с кем не цацкаюсь. Ни с сёстрами, ни с тётками, ни с их дочками. Кто зашёл без спроса — тот вышел с вещами.
— Ты стала жёсткая.
— Я стала собственником. Это меняет оптику.
Родион слушал из коридора и, когда она положила трубку, показал большой палец. Ему нравилось смотреть на чужую твёрдость. Он ещё не понимал, что твёрдость — не декоративная вывеска, её нельзя выключить рубильником на ночь.
***
Договор подписывали в трёшке, за круглым столом деда. Дядя Витя оказался мужиком крепким, с медной проседью и повадками человека, привыкшего, что за него всё решают.
— Ну, читать не буду, чего там, — сказал он, беря ручку.
— Прочитайте, — сказала Анастасия. — Особенно пункт три и пункт семь.
— Что за пункты?
— Три — количество проживающих: два человека. Семь — животные запрещены. Штраф за нарушение — двойная аренда за каждый месяц.
Нелли, жена дяди, поджала губы.
— Больно ты деловая для родни.
— Я не родня. Я арендодатель. Родня — это на дне рождения.
***
Дядя подписал, посмеиваясь, будто подыгрывал ребёнку в его игре. Родион сиял.
— Всё, полгода — и они в дом заедут. А ты деньги на отделку кухни соберёшь.
— Я деньги соберу на юриста, — сказала Анастасия. — На всякий случай.
— Ты вечно ждёшь подвоха.
— Я вечно вижу подвох. Профессия такая: снаружи труба как труба, а внутри пора и непровар.
Первые три месяца деньги приходили день в день, и Анастасия почти успокоилась. На четвёртый месяц перевода не было. На пятый — тоже. Она позвонила мужу прямо с базы, стоя в жёлтом свете лампы у разметочного стола.
***
— Родион, аренды нет два месяца.
— Ну стройка же, Насть. Кровля, окна, всё сразу. Закончат — закроют долг одним платежом.
— В договоре нет пункта «пока стройка».
— Ты как кассир на рынке, честное слово.
— Я как человек, у которого налог с этой аренды, между прочим, платится, — сказала она. — Ладно. Съезжу сама.
Она приехала в субботу без предупреждения — и это оказалось лучшее решение месяца. Дверь открыла Оксана, дочь дяди, в домашнем, с младенцем на руке, а из-под её ног вылетели, захлёбываясь лаем, три маленькие собаки.
***
— Ой, — сказала Оксана. — Настя, привет. Ты чего не позвонила?
— Хотела сюрприз. Получился взаимный.
В коридоре стояли чужие коляска и самокат. Из большой комнаты выглянул мужчина в трениках, за ним второй ребёнок лет пяти. На кухне гремело, из ванной шумела стиральная машина.
— Сколько вас тут?
— Ну… шесть, — Оксана посчитала на пальцах, честно. — Мы с Артёмом и дети, и папа с мамой.
— И три собаки.
— Они маленькие! Они почти не пахнут… не мешают, я хотела сказать.
***
Из кухни вышла Нелли, вытирая руки о полотенце, и посмотрела на Анастасию как на инспекцию, которую можно переждать.
— Явилась. Чего надо?
— Аренду за два месяца. И объяснение по договору: пункт три — два человека, пункт семь — животные запрещены.
— Ой, договор, — Нелли усмехнулась. — Слушай сюда, племянница. Мы семье помогаем, дочь с малыми по съёмным углам моталась, платила сорок тысяч чужому дяде. Теперь живут по-человечески. А ты со своими бумажками. Да подотрись ты этим договором.
Стало очень тихо, только собаки цокали когтями по паркету деда.
— Хорошо, — сказала Анастасия ровно. — Считайте, что я услышала. Дословно.
***
Дома она пересказала фразу мужу. Родион мыл руки, долго, тщательно, будто это могло что-то отменить.
— Нелли всегда так, языком метёт, а сердце доброе, — сказал он наконец.
— Сердце доброе, аренда нулевая.
— Насть, ну потерпи. Люди строятся. У них там фундамент дал усадку, они переделывают. Это деньги какие!
— У них там экономия, — сказала она. — Две семьи в одной квартире. Оксана не платит сорок, дядя не платит тридцать пять. Итого около сотни в месяц у них в кармане, из моей квартиры. Я не благотворительный фонд имени деда.
— Ты сейчас как коллектор говоришь.
— Я говорю как хозяйка. Условие: деньги до конца недели. Полностью, с пенями. Иначе выселяю.
***
Родион пошёл проверенным маршрутом — к матери. Галина Петровна приехала на следующий вечер, в пальто и с видом посланника мира, который заранее знает, кто виноват.
— Настенька, что за пожар? — начала она с порога. — Что за срочность в деньгах? У вас что, есть нечего?
— У меня есть договор. И должник.
— Витя строится! Ты представляешь, сколько стоит крыша?
— Представляю. Примерно как два месяца аренды, которые он не заплатил.
— Он тебе не чужой!
— Он мне арендатор, — сказала Анастасия. — Галина Петровна, вы же сами сдавали гараж… то есть кладовку в цоколе. Помните, как выгнали жильца за просрочку в десять дней? Мужчина, кстати, был не чужой, он вам плитку клал.
Свекровь моргнула. Аргумент лёг точно в шов.
***
— Это разное дело! — нашлась она. — То посторонний.
— А тут — шесть человек вместо двух и три собаки вместо нуля. И фраза «подотрись договором» от вашей невестки.
— Нелли так не говорила.
— Спросите у неё. Она женщина честная, подтвердит.
Галина Петровна поджала губы и посмотрела на сына — за поддержкой.
— Родь, скажи ей.
— Мам, ну… Насть, ну правда, давай пару месяцев подождём.
— Условие прежнее, — сказала Анастасия. — До воскресенья. Дальше действую.
***
Вечером позвонил сам дядя Витя. Голос густой, ленивый, тон человека, который держит собеседника за мебель.
— Настюх, ты чего там воду мутишь? Жену… сестру мою подняла на уши.
— Я подняла вопрос аренды. Долг — сто сорок тысяч с пенями.
— Слушай сюда, — сказал дядя. — Не возгудай. Будешь рыпаться — вообще ничего не получишь. Ни копейки. Понятно тебе? Мы тут живём, и живём сколько надо. Хочешь — судись, посмотрим, кто раньше устанет.
— Спасибо, — сказала Анастасия.
— За что? — не понял он.
— За ясность формулировок.
***
Она позвонила участковому Сотникову — тому самому, он всё ещё вёл этот дом.
— Здравствуйте, Егор Николаевич. Помните тётку с полками?
— Такое не забывается. Что на этот раз?
— Арендаторы. Договор есть, платежей нет, живёт шестеро вместо двух, три собаки. Отказываются съезжать, угрожают.
— Я поговорю, — сказал он. — Но, Анастасия, скажу честно: тут я почти бессилен. Договор есть — значит, вселение законное. Дальше только суд: расторжение, выселение, взыскание. Полиция в спор хозяйствующих не лезет.
— Я поняла. Поговорите. Мне нужно, чтобы они расслабились.
— Что, простите?
— Чтобы они решили, что закон меня не любит, — сказала Анастасия. — Дальше моя работа.
***
Он и правда поговорил — по-хорошему, у порога, минут пятнадцать. Ей потом пересказала соседка с четвёртого: дядя Витя стоял, скрестив руки, кивал и, как только дверь закрылась, объявил на всю площадку: «Ничего она нам не сделает».
Анастасия в этот вечер сидела с ноутбуком и печатала. Претензия, расчёт задолженности, расчёт пеней по договору, штрафы за нарушение пунктов три и семь. Двойная аренда за каждый месяц превышения — и месяцев набралось прилично.
Родион заглянул в комнату.
— Ты чего сидишь? Смотришь чего-то.
— Расчёты делаю. По работе.
— Ясно, — сказал он и ушёл смотреть ролики про мотоциклы.
Она посмотрела ему в спину и не почувствовала ничего, кроме глухого, ровного раздражения. Он даже не спросил, какие расчёты. Он вообще давно ничего не спрашивал.
Иск ушёл в суд заказным письмом. Второй иск — тоже. Второй был о расторжении брака.
Она подавала его с сомнением, три дня носила в сумке, перечитывала. Потом дядя Витя выложил в семейный чат фотографию: мангал во дворе дома, шашлык, подпись «Отдыхаем от нервных родственников». Родион поставил под фото смеющийся значок.
Сомнения кончились.
Судебные повестки ходят по адресу регистрации. Дядя был зарегистрирован у сестры, Родион — в её двушке, и оба почтовые ящики не открывали годами: там жила только реклама пиццы и объявления по установке окон. У Родиона не было даже подтверждённой учётной записи на портале — он гордился этим, называл «цифровой гигиеной».
***
Заседаний было три. Ответчик Виктор Петрович не явился ни разу — извещался надлежаще, конверты вернулись с отметкой об истечении срока хранения. Ответчик Родион Сергеевич не явился ни разу и заявлений не подавал.
Суд расторг договор аренды. Взыскал долг, пени, штрафы за превышение числа проживающих и за животных — итого четыреста сорок восемь тысяч с копейками. Выселил Виктора Петровича и всех проживающих с ним лиц.
Второй суд расторг брак. Третьим действием, отдельным иском, она сняла Родиона с регистрационного учёта: собственность добрачная, наследственная, оснований пользоваться нет.
Всё это уместилось в шесть недель и в одну зелёную папку. Она возила её в машине, в багажнике, под аптечкой.
***
В субботу Родион уехал «к дяде на пару часиков, помочь с проводкой». Анастасия дала ему полтора часа форы и приехала следом. С ней поднялись двое: участковый Сотников и замочник в кепке — тот же самый, он даже узнал её и кивнул, как старой клиентке.
Дверь открыл дядя Витя. За его спиной ревела дрель, пахло стройкой в чужой квартире, на полу лежали куски ламината — они, оказывается, делали ремонт под себя, не спросив хозяйку ни разу.
— О, явилась, — сказал дядя весело. — Проходи, чаю попьём. Ты извини, я в тот раз резко, ну ты пойми, нервы.
Он улыбался широко, снисходительно, как улыбаются заранее прощённые.
***
— Улыбку спрячь, — сказала Анастасия и положила на стол первую стопку листов. — Вот решение о выселении, вступило в силу. Вот исполнительный лист: четыреста сорок восемь тысяч. Вот бумаги на развод, они уже с отметкой. А ещё… — и она подала лист последним, отдельно, — вот решение о снятии с регистрационного учёта. Родион, это тебе.
В комнате замолчала дрель. Из кухни выглянула Нелли с половником, из детской — Оксана. Родион стоял посреди коридора с отвёрткой в руке и смотрел на бумагу так, будто она была на непонятном языке.
— Это что? — спросил он.
— Это то, что тебе трижды приходило по почте. И трижды вернулось в суд.
— Я не получал!
— Ты ящик не открываешь с позапрошлого года. Там реклама и квитанции, ты сам говорил: «Мне из этой жизни ничего не нужно».
***
Дядя Витя схватил исполнительный лист, отвёл руку подальше, шевеля губами.
— Четыреста сорок восемь?! Ты рехнулась? Мы столько не должны!
— Долг сто девяносто пять. Пени сорок одна. Штраф по пункту три — вы вселили четверых сверх договора, восемь месяцев. Штраф по пункту семь — три собаки. Сложите.
— Да какие собаки, они же маленькие!
— В договоре нет графы «размер».
— Ты… ты нас подставила! — заорала Нелли. — Специально ждала, копила!
— Я предупреждала до воскресенья. Вы ответили. Дословно помню.
***
Свекровь примчалась через двадцать минут — видимо, кто-то успел позвонить. Галина Петровна влетела в квартиру в расстёгнутом пальто и сразу выбрала главную мишень.
— Настя! У людей дом не достроен! Куда им идти? Ты их что, грабишь?!
— Я взыскиваю оплату за пользование моей квартирой. Восемь месяцев, шесть человек. Это не грабёж, это счёт.
— Побойся бога!
— Бог, Галина Петровна, вообще не подписывал договор. Подписывал Виктор Петрович.
— Родя! — свекровь развернулась к сыну. — Ты чего стоишь? Ты муж или кто?
— Уже нет, — сказала Анастасия. — С прошлого вторника.
***
Родион шагнул к ней. Лицо у него стало детское, обиженное, страшное в этой обиде.
— Ты… ты подала на развод и молчала? Полтора месяца молчала? Спала рядом?
— Спала. Ты храпел.
— Предательница, — выдохнул он. — Вот ты кто. Предательница.
— Предательство — это когда я тебя пустила в свой дом, а ты защищал тех, кто в нём не платит. Я просто пользовалась инструкцией. Договором и законом.
— Мы бы всё решили!
— Вы восемь месяцев решали. Я устала быть терпилой в вашей семейной экономике.
***
Он подошёл вплотную. Сотников чуть сдвинулся в дверном проёме, но не успел — ладонь Родиона мазнула её по щеке. Не сильно, некрасиво, наотмашь, как бьют от бессилия.
Голова мотнулась. В ушах щёлкнуло. Анастасия медленно вернула лицо в прежнее положение и посмотрела на него снизу вверх — спокойно, как на бракованный шов.
Участковый шагнул вперёд и сказал негромко:
— Я этого не видел. Но, гражданин, ещё раз — и поедем оформлять. Эмоции понимаю, руки понимать не буду.
— Спасибо, Егор Николаевич, — сказала Анастасия. — Заявление я всё равно напишу. Позже. Пусть будет.
***
— Значит, так, — участковый повернулся к остальным. — Решение суда вступило в силу. Выезд добровольный — сегодня. Иначе завтра приставы, опись, вынос вещей за ваш счёт и хранение на складе, тоже за ваш счёт.
— Мы обжалуем! — крикнула Нелли.
— Сроки прошли. Почему в суд не ходили — ваши сложности.
— Нам не приходило!
— Извещения приходили, — сказал Сотников. — Конверты вернулись по истечении срока хранения. Это признаётся надлежащим извещением. Гражданин Виктор Петрович, вы адрес регистрации меняли?
— Нет…
— Значит, всё законно.
***
Дядя Витя развернулся к сестре — жирно, тяжело, всей массой.
— Галь! Ты куда меня втянула?! «Родня, договорюсь, всё по-семейному»! Я теперь полляма должен девчонке!
— Я?! — задохнулась свекровь. — Я тебя просила Оксану сюда тащить?! С детьми, с псами этими! Я говорила: живите вдвоём, как написано!
— Ты говорила: «Настька смолчит»!
— Родя! — свекровь метнулась к сыну. — Это ты! Ты мямля! Ты не мог жену на место поставить!
— Мам, отстань, — сказал Родион глухо. — Отстань, а.
***
Оксана уводила детей, ловила собак за ошейники, обзванивала знакомых, торопливо, злым шёпотом: «Ир, а если на неделю, вшестером…» Артём таскал коробки, ни на кого не глядя, — он единственный за весь день не сказал Анастасии ни слова, и, кажется, единственный понимал, за что.
Через полчаса первыми уехали они. Потом ушла свекровь — в дверях обернулась и сказала: «Ты одна останешься со своими бумажками», и это прозвучало как самое доброе, что она сегодня произнесла.
Дядя Витя тащил баулы сам, отдуваясь. Проходя мимо племянника, он бросил:
— Из-за тебя, тряпка. Не мог бабу свою удержать.
— Я тебя в квартиру привёл, — сказал Родион. — Я! А ты платить перестал!
— Иди ты.
***
К девяти вечера квартира была пуста. Кучи мусора, содранный ламинат, дырки в стене, миски на кухне, детские наклейки на дверном косяке. Анастасия прошла по комнатам, посчитала, сфотографировала всё на телефон — для повторного иска о порче имущества, который она подаст в понедельник.
Замочник уже работал у двери. Кепка, шуруповёрт, спокойные руки человека, которого не касаются чужие семейные катастрофы.
— Опять? — спросил он.
— Опять.
— Хозяйка, я так с вами дом куплю.
— Купите. Только договор потом читайте, — сказала она. — Даже с роднёй.
***
Ключи легли в карман. Три штуки, холодные, с острыми бородками. Она захлопнула дверь, дёрнула ручку — держит.
Родион стоял на площадке, у окна с решёткой, и мял в руках лист про регистрацию.
— Насть, — сказал он. — Ну давай поговорим. Мы же…
— Останься мужчиной хоть сейчас, — сказала она. — Молчи.
— Я цветы куплю. И торт этот, с орехами, который ты любишь.
— Вещи заберёшь завтра после восемнадцати. Позвонишь снизу, я вынесу. Не придёшь — выставлю на лестничную площадку и напишу в чат дома, чтобы разобрали.
***
— В нашу квартиру я даже зайти не могу?
— В мою квартиру, — поправила она. — Замок там тоже поменян. Сегодня утром, пока ты помогал дяде с проводкой.
— Ты всё просчитала, — сказал он с ненавистью. — Ты неделями сидела и просчитывала.
— Полтора месяца, — согласилась Анастасия. — Ровно столько, сколько шли суды. И знаешь, что забавно? Ты гордился, как я выставила тётку. Ты хвастался мужикам на объекте: «Моя жена — зверь». Тебе просто не пришло в голову, что зверь не бывает домашним по расписанию.
— Я думал, ты своих не тронешь.
— Я тронула тех, кто перестал платить и начал хамить. Ты был в этой команде. Ты сам выбрал майку.
***
Она пошла вниз, не оборачиваясь на его голос, и звук шагов по бетону был единственным, что заполняло подъезд.
В машине Анастасия набрала мать. Тамара Ильинична отозвалась испуганно — новости в этой семье летели быстрее, чем прокладывали кабель.
— Настя, что вы там устроили?!
— Я исполнила решение суда. Три решения.
— Галя звонила, кричала, что ты семью разрушила!
— Семью разрушили те, кто восемь месяцев жил бесплатно и предлагал мне подтереться договором.
— Ты хоть переживаешь?
— Мам, я не буду цацкаться ни с кем. Ни с твоей сестрой, ни с его матерью, ни с ним. Хочешь плакать — плачь. Только не мне в трубку.
***
Мать всхлипнула и положила трубку первой — редкий случай.
Дома Анастасия достала из кладовки чемодан, три больших сумки и рулон мусорных мешков. Работала методично, как на разметке шва: рубашки — в сумку, инструмент — в ящик, коробка с проводами для неона — отдельно, аккуратно, чтобы не побились трубки; он их долго собирал, и портить чужой труд она не собиралась.
Носки, зарядки, кружка с надписью «Лучший мастер». Плед, который он брал на рыбалку. Гантели.
К полуночи в коридоре стояла аккуратная стена из вещей, перевязанных бечёвкой. Она села на пол напротив, вытянула ноги и посмотрела на эту стену долго и спокойно.
***
Телефон разрывался. Свекровь — восемь звонков. Дядя — четыре. Родион — двадцать девять и сообщения: сначала «прости», потом «ты пожалеешь», потом снова «прости», потом «мама говорит, что ты нас всех подставила».
Она ответила один раз, коротко: «Завтра после 18:00. Звонок снизу».
Потом заблокировала свекровь и дядю, а Родиона оставила — до передачи вещей.
В час ночи написала клининговой службе: «Трёхкомнатная, генеральная, после жильцов с животными. Плюс вынос строительного мусора. Можно завтра к десяти?» Ответили через минуту: можно.
***
Утром она заказала оценку ущерба, договорилась о мастере на ламинат и написала объявление о сдаче: «Трёхкомнатная, после ремонта, длительно, два человека, без животных, договор обязателен, залог, поручитель приветствуется».
Приписала отдельной строкой, крупно: «Родственникам не сдаю».
Перечитала — и оставила.
Через два дня приставы возбудили производство на четыреста сорок восемь тысяч. Виктор Петрович узнал, что счета арестовывают быстро, а незавершённый дом — это актив, на который тоже можно наложить взыскание. Он звонил Галине Петровне и кричал, что она его сгубила. Она кричала, что сгубил её сын, потому что не удержал жену.
Родион сидел у матери на диване, в чужой уже квартире, слушал этот крик и понимал, что у него нет ни жены, ни дома, ни регистрации, ни правоты.
***
— Из-за тебя всё, — сказала ему мать в сотый раз. — Умный такой был: «Дядя Витя обязательный».
— Мам, это твой брат. Ты сама на Настю давила. Ты приезжала и требовала «войти в положение».
— Я по-родственному!
— И я по-родственному. И вот я в трениках у тебя на диване.
— Она тебя выкинула, как…
— Она меня переиграла, — сказал Родион. — Это разные вещи… то есть нет. Это одно и то же. Просто мне до сих пор не верится.
Он и правда не верил. Он вспоминал, как хвалился её твёрдостью, как рассказывал про тётку с полками, как смеялся. Он тогда решил, что стоит на её стороне навсегда — по праву мужа, автоматически, без взносов.
Оказалось, что членство надо продлевать.
***
В доме на Полевой тётка Жанна узнала новости и первый раз за год позвонила сестре с радостью в голосе.
— Слышала? Настька своего выставила! Я говорила: змея!
— Не звони мне, — сказала Тамара Ильинична. — Знаешь, Жанн… я тут посчитала. Если бы ты тогда не полезла в её квартиру, может, и не было бы ничего. Она бы не научилась.
— Чему не научилась?
— Как выселяют.
Жанна бросила трубку. Это был единственный вывод, к которому в этой семье пришёл хоть кто-то.
Все остальные сошлись на простом и удобном: виновата Настя.
***
В пятницу вечером Анастасия принимала работу клинингов. Паркет отмыли, наклейки отскребли, стены зашпаклевали, дырки в косяке заделали. Пустая трёшка деда стояла светлая и гулкая, как перед новой жизнью.
Она обошла комнаты, потрогала подоконник в дедовой спальне, ровный, тёплый от батареи.
— Ну вот, — сказала она вслух. — Никто у тебя больше без спроса не поселится.
Внизу, у подъезда, посигналила машина: приехали смотреть квартиру, пара лет тридцати, оба врачи-эндоскописты из соседней клиники, работают сутками, животных нет.
Анастасия спустилась им навстречу, доставая из кармана новые ключи и распечатанный договор — на четырёх страницах, с пунктами три и семь.
— Здравствуйте, — сказала она. — Поднимаемся. И сразу предупреждаю: договор придётся прочитать целиком. Все пункты.
— А что, бывает иначе? — удивилась женщина.
— Бывает, — сказала Анастасия. — Бывает очень дорого.
