Артём вышел из аэротрубы в четверть седьмого, стянул шлем и вытер лоб рукавом комбинезона. За смену он поймал в воздушном потоке одиннадцать человек, из них троих — за шиворот, потому что новички всегда забывают, как держать локти. Работа была шумная, потная и, если честно, любимая.
В раздевалке он открыл приложение банка и нажал кнопку перевода. Аренда за месяц ушла хозяину квартиры одним движением пальца, и на экране осталась цифра, которая Артёма даже порадовала. До конца месяца хватало, и, если не сорваться на глупости, тысяч пять он ещё отложит.
— Артём, ты завтра в утро? — крикнул напарник из-за шкафчиков.
— В утро. И послезавтра в утро. И вообще всегда в утро.
— Живёшь красиво.
— Я живу дёшево, — усмехнулся Артём. — Это разные виды спорта.
***
Руслана он встретил у остановки — тот стоял с рюкзаком и таким лицом, будто ему только что зачитали приговор и предложили расписаться.
— О, летун, — Руслан протянул руку. — Ты чего такой довольный?
— Аренду закрыл. Всё, месяц свободен.
— Счастливый человек, — Руслан сплюнул в сторону урны. — А я вот двадцать восемь лет буду счастливый. Двадцать восемь, Тём. Я к тому времени зубы вставные носить буду и ипотеку доплачивать.
— Сам подписывал.
— Полина подписывала. И я рядом сидел, как дурак с ручкой, — Руслан поправил рюкзак. — Мне на арене лёд заливать до пенсии придётся, а потом ещё после пенсии, чтобы банк не обиделся.
— Зато квартира своя, — сказал Артём. — Твоя. С печатью, с бумажкой. А я чужие стены грею.
— Своя, — эхом повторил Руслан. — Своя, ага. А знаешь, что смешно? Ты в любой момент вещи в сумку и переехал. Не нравится хозяин — до свидания. Плесень в углу — до свидания. А у меня плесень в углу — это моя личная плесень, я за неё двадцать восемь лет платить буду.
— Так продай.
— И куда? В твою съёмную? — Руслан хмыкнул невесело. — И платишь ты в два раза меньше, чем я. В два раза, Тём. Ты в кино ходишь, а я в ведомость смотрю.
Артём хотел ответить что-то бодрое, но не нашёл. Слова про «своя квартира» вдруг стали жидкими, как чай из пакетика, заваренного третий раз. Он ехал домой и всю дорогу пересчитывал в голове чужую ипотеку, будто она была его.
***
Руслан пришёл домой, сбросил рюкзак и сел на табурет, не снимая куртки.
— Артёма встретил, — сказал он. — Довольный, как кот на батарее. Аренду закрыл и ходит, воздухом дышит.
— И что? — Полина выкладывала на стол покупки: гречка, куриные бёдра, три яблока, пачка масла подешевле. — Ему тоже платить надо.
— Ему надо платить в два раза меньше. И не двадцать восемь лет, а до первого числа.
— Зато у нас своя квартира, — сказала Полина ровно, тем голосом, каким на её фабрике объявляют перерыв.
— Артём то же самое сказал. Слово в слово, — Руслан снял наконец куртку и повесил на спинку. — Зря мы влезли, Поль. Зря. Мы теперь не живём, а обслуживаем стены.
— Ты это уже говорил в марте. И в апреле. И в мае.
— И в июне скажу.
Полина сложила пустой пакет вчетверо и убрала в ящик. Потом достала телефон и набрала Ксению — они дружили давно, ещё с тех пор, когда мужья дружили меньше, чем жёны.
— Ксюш, привет. Не отвлекаю?
— Привет! Нет, я кукле руку доделываю, она у меня третий день бунтует, — засмеялась Ксения. — Плечо не гнётся, а по сценарию она должна махать.
— Слушай, а вы как вообще? По деньгам, — Полина понизила голос. — У нас туго совсем.
— У нас нормально. Тип-топ, — сказала Ксения. — Артём аренду закрыл, я продукты купила. Завтра в кино собираемся. Кстати, идёмте с нами! Вчетвером, как раньше.
— Не, мы не пойдём.
— Почему?
— Дела, — соврала Полина и посмотрела на три яблока в вазе. — Дела у нас, Ксюш.
***
Ксения отложила телефон и вернулась к кукле. Шарнирную актрису для нового мультфильма она собирала уже вторую неделю: каркас, силикон, крошечные латунные суставы, которые надо затянуть ровно настолько, чтобы рука держала позу и не падала под собственным весом.
Артём вошёл, скинул кроссовки и буркнул что-то вместо приветствия. Он всё ещё вёз в голове чужую ипотеку и своё двенадцатое место в жизни. Вторая съёмная квартира за пять лет, и обе — с чужими шкафами.
Он зашёл в спальню переодеться и открыл шкаф.
На плечиках висело новое. Тонкий плащ песочного цвета, платье в мелкую полоску, и внизу, на полке, коробка с босоножками. На всём — бирки.
Артём взял бирку двумя пальцами и повернул. Потом вторую. Потом третью. Цифры сложились в сумму, от которой у него зашумело в ушах, как в трубе на полной мощности.
***
— Ужин на столе! — крикнула Ксения. — Салат сделала, ты такой любишь, с фасолью.
Артём вышел, сел и посмотрел на тарелку так, будто в ней шевелилось.
— Экономим в этом месяце, значит?
— В смысле?
— В прямом. Что это?
— Это ужин, Артём. Мясо, гречка, салат. Вилка слева, если что.
— Смешно, — он положил бирки на стол рядом с солонкой. — А это что?
Ксения посмотрела на бирки и медленно вытерла руки полотенцем.
— Это, дорогой, называется «покупки». Их делают в магазинах. Иногда даже женщины.
— Зачем ты это купила? Верни всё обратно в магазин, — раздражённо потребовал муж.
— Что, прости?
— Верни. Завтра же. Со всеми бирками, они целые, я проверил.
— Ты проверил, — повторила Ксения. — Ты бирки проверял. Ты в моём шкафу ценники изучал, как ревизор на складе.
— Я закрыл аренду! — Артём хлопнул ладонью по столу, и вилка подпрыгнула. — Я сегодня одиннадцать человек в трубе ловил, я весь день на ногах, я отдал деньги за это жильё, а ты тут тряпки развешиваешь!
— А я купила продукты. На эти самые тряпочные деньги мы, между прочим, ужинаем.
— Слишком дорогие продукты!
Ксения села напротив и подпёрла подбородок ладонью, глядя на мужа с интересом зоолога.
— Тебя оса укусила? Или собака? Или мать твоя звонила?
— При чём тут она!
— Не знаю. Просто ты обычно после её звонков такой одухотворённый.
— Не переводи стрелки! — Артём разозлился ещё сильнее, потому что попадание было точным. — Ты потратила прорву денег на шмотки и на еду. Вот скажи, зачем нам мясо каждый день? Зачем салат? Зачем этот твой… сыр?
— Я не помню, чтобы ты в прошлом месяце жаловался на пельмени, — Ксения улыбнулась одними губами. — Хотя нет, помню. Ты сказал: «Опять картошка».
— Не опять, а снова.
— А в этом месяце — мясо. И салат. И ты недоволен. Определись, милый, ты у нас за экономию или за вкусно.
— Я за то, чтобы не швыряться деньгами! — он ткнул пальцем в бирки. — Сдай. Всё сдай.
— Не сдам.
— Ксень.
— Не сдам, Артём, — она пододвинула к нему хлеб. — Ешь. Остывает.
Он ел молча, зло, вылизывая тарелку с таким видом, будто делал одолжение. Потом встал, вымыл посуду — тщательно, с ожесточением, — и ушёл в комнату, не сказав ни слова.
Ксения осталась одна, убрала бирки в карман и вернулась к кукле. Плечо у той наконец пошло вверх, и рука замерла в воздухе — как будто прощалась.
***
Тамара Ивановна пришла на следующий день ближе к шести, с пакетом абрикосов и с лицом человека, у которого есть повод. Сорок лет она проработала контролёром на кондитерской фабрике и умела по одному взгляду определять брак, лишний вес и чужие расходы.
— Сынок ещё не пришёл?
— Через час будет. Проходите, я чайник поставлю.
Свекровь прошла в комнату, села и мгновенно сфотографировала глазами вешалку у двери: новый плащ, зонт с деревянной ручкой, коробку из-под босоножек, которую Ксения не успела убрать.
— Ой, какой плащик, — сказала она сладко. — Это тебе Артёмка купил?
— Нет.
— Нет?
— Нет, Тамара Ивановна. Сама купила.
— А-а-а, — свекровь поправила абрикосы в вазе. — Ну, дело, конечно, молодое. Только вы бы, Ксюш, поаккуратнее. Молодым сейчас надо копить, а не наряжаться.
— Копить на что?
— Как на что? На своё жильё! Вы же по чужим углам мыкаетесь. А потом детки пойдут, а у вас — плащики.
Ксения поставила перед ней чашку и села напротив, сложив руки на столе.
— Тамара Ивановна, давайте начистоту. Артём вам звонил вчера?
— Он мне каждый день звонит, — быстро сказала свекровь. — Мать всё-таки.
— Значит, звонил. И плакался, что жена транжира.
— Он не плакался! Он переживает!
— Он бирки на моих вещах читал, — сказала Ксения. — Как этикетки на конфетах. У вас это семейное, наверное.
Свекровь поджала губы, но чашку взяла.
— Ты объясни мне, дочка, по-человечески. Он аренду тянет, а ты в магазины ходишь. Это как?
— Объясняю. У нас договор, — Ксения говорила спокойно, как объясняют схему сборки. — Этот месяц он платит аренду, а всё, что у него остаётся, — его. Хочет копит, хочет кроссовки покупает. Я в этот месяц покупаю продукты, и всё, что у меня остаётся, — моё. Следующий месяц меняемся: я плачу аренду, он кормит.
— И что, он тоже… покупает себе?
— Третьи кроссовки в этом сезоне, — кивнула Ксения. — Красивые. Синие. Я не сказала ни слова.
— Так, — свекровь поставила чашку. — Погоди. А коммуналка?
— Пополам. Интернет — на том, у кого месяц продуктовый. Телефоны каждый свои.
— А если он заболеет?
— Значит, я плачу за всё. Как в прошлом январе, когда он ногу подвернул и три недели дома сидел. Спросите у него, много ли я ему тогда предъявляла.
Тамара Ивановна помолчала. Она искала подвох, честно искала, поворачивала эту конструкцию так и эдак, как коробку с конфетами, в которой должна быть вмятина. Сын накормлен, квартира чистая, долгов нет, невестка готовит так, что мужики на её работе обзавидовались бы.
— Логично, — сказала она наконец с явным сожалением. — Складно у вас.
— Мы взрослые люди, Тамара Ивановна.
— И всё-таки, — свекровь подняла палец. — Ты, если у тебя лишние деньги остаются, ты мужа поддержи. Мужчине тяжело. Мужчине надо, чтобы он чувствовал.
— Что чувствовал?
— Что он главный.
— Он у нас главный по воздуху, — сказала Ксения. — Одиннадцать человек за смену держит. Пусть держит.
***
Артём вернулся в девятом часу и по количеству абрикосов на столе понял всё сразу.
— Мать была?
— Была. Приходила проверять мой гардероб. Артём, — Ксения повернулась к нему, — не втягивай её в наши дела. Если у тебя ко мне вопросы, задавай сам.
— Я никого не втягивал.
— Она с порога спросила, кто мне купил плащ. Это, по-твоему, женская интуиция?
— Я просто рассказал, как есть.
— Ты просто нажаловался.
Он ушёл в спальню, дёрнул дверцу шкафа — и всё висело на месте. Плащ, платье, коробка внизу, с биркой, аккуратно заправленной внутрь рукава.
— Не сдала, — сказал он, выходя обратно.
— Нет.
— Я же просил.
— Нет, Артём. Ты требовал. И я не сдам, — Ксения даже не встала со стула. — Куплено на мои деньги. Я не занимала, не брала кредит, не лезла в твой карман. Я же не требую, чтобы ты вернул третьи кроссовки. Вот и в мой шкаф не лезь.
— При чём тут кроссовки!
— При том же, при чём и плащ. Только у кроссовок ценник крупнее.
Он открыл рот, чтобы возразить, и понял, что возразить нечем. От этого стало ещё злее. Ночью он лежал и слушал, как жена ровно дышит рядом, и злился на её ровное дыхание тоже.
***
В субботу пришли Руслан с Полиной. Ксения обрадовалась искренне, потому что гостей у них давно не было, и все понимали почему.
— Проходите, — она забрала у Полины пакет с печеньем. — Зря принесли, у меня всё готово.
Полина зашла на кухню, увидела на столе запечённую курицу, салат, домашний хлеб, и лицо у неё сделалось вежливое-вежливое. Потом она мельком заглянула в холодильник, куда Ксения ставила лимонад, и увидела там сыр, творог, ветчину, три вида овощей.
— Богато живёте, — сказала Полина.
— Нормально живём.
— Нормально — это когда полтора яблока и надежда, — засмеялась Полина, но смеха в этом было немного.
Позже, когда мужчины ушли в комнату, Ксения показала подруге плащ. Просто так, как показывают женщины: смотри, ткань, смотри, карман потайной, смотри, воротник стоит.
— Красиво, — Полина погладила рукав. — Дорого?
— Не дёшево.
— А Артём как?
— Артём, — Ксения помолчала, — Артём предложил всё вернуть в магазин.
***
В комнате Артём стоял у окна вполоборота и говорил вполголоса, будто заговорщик.
— Слушай, Рус. Я не жалуюсь, но у меня жена транжира.
— Да ладно.
— Плащ, платье, босоножки. За неделю. Я аренду закрываю, каждый день в трубе, а она бирки собирает.
— Так вы же типа отдельно считаете?
— Отдельно, отдельно, — Артём поморщился. — Но деньги-то в одной квартире лежат! Семейный бюджет должен быть общий. У вас же общий.
— У нас общий, — кивнул Руслан мрачно. — Только он весь в банке.
— Вот. Ты один ипотеку тянешь фактически. Ты мужик, ты пашешь. А тут — тряпки.
— Ну да, — Руслан посмотрел в сторону кухни, откуда доносился женский смех. — Слушай, а у вас всегда так вкусно?
— Всегда.
— Повезло тебе.
— Повезло, — сказал Артём таким тоном, будто ему прописали лекарство.
***
По дороге домой Руслан застегнул куртку и сказал:
— Неправильно она делает.
— Кто?
— Ксения. Всё на Артёма свалила. Он аренду, он работа, он всё, а она — босоножки.
Полина шла молча. Она думала о плаще, о воротнике, который стоит, и о том, что последнюю новую вещь купила себе в позапрошлом году, на распродаже, и та уже вытянулась на локтях.
— Да, — сказала она наконец. — Неправильно.
***
Месяц перевернулся, и очередь дошла до Ксении.
Она заплатила за квартиру первого числа, до полудня, и отправила Артёму скриншот, потому что знала: спросит. Потом отложила на продукты — не жалея, потому что кормить придётся ей же. Потом закрыла телефоны, интернет и вывоз мусора.
Осталось немного, но осталось. И Ксения решила побаловать — не себя.
Ева, её младшая сестра, третий год работала берейтором в конном клубе, вставала в пять, приезжала домой пропахшая опилками и вечно ходила в одном и том же выцветшем шарфе. Ксения купила ей новый: плотный, тёплый, серо-зелёный, под цвет глаз.
— Зачем ты на меня тратишься? — сказала Ева по телефону.
— Затем, что твой прошлый шарф жевала лошадь.
— Он и был вкусный.
— Вот и этот пожуёт. В субботу заеду.
***
В четверг они встретились вчетвером в кафе — первый раз за долгое время собрались просто так. Заказали немного: чай, пиццу на всех, потому что Руслан сразу предупредил, что он «по минимуму».
Сначала было почти хорошо. Руслан рассказывал, как на арене подросток пытался проехать по свежему льду, пока комбайн ещё не убрали, и как этот подросток теперь знает много новых слов. Артём рассказывал про женщину, которая в трубе вцепилась ему в комбинезон и отказывалась отпускать пятнадцать минут.
— И что ты?
— А ничего. Летали вдвоём, как семейная пара.
Все смеялись. Потом Ксения вспомнила про пакет и достала шарф.
— Поль, смотри. Как тебе?
Полина взяла ткань в руки. Она щупала её долго, подушечками пальцев, и лицо у неё делалось всё вежливее.
— Мягкий. Дорогой?
— Не самый дешёвый.
— Красивый, — сказала Полина. — А ты с мужем это обсудила?
За столом стало тише на градус.
— Что именно?
— Ну, покупку. Такие вещи обычно обсуждают.
Артём выпрямился так быстро, будто ему в спину вставили штырь. Поддержка пришла с той стороны, откуда он её и ждал, и от этого стало почти сладко.
— Вот! — сказал он. — Спасибо, Полина. Хоть кто-то нормальный.
— Артём, — Ксения посмотрела на него.
— Опять тряпка! — он повысил голос. — Сколько стоит? Ну скажи вслух, при всех, сколько?
— А ты уже посчитал, я вижу. По глазам вижу, ты уже прикинул.
— Аренду закрыла?
— Первого числа, в одиннадцать сорок. Я тебе чек прислала, ты его даже открыл.
— А продукты?
— Полный холодильник. Ты вчера ел котлеты и просил добавки. Две.
— Дело не в этом, — влез Руслан, вытирая руки салфеткой. — Дело в подходе, Ксюх. Муж и жена — одна упряжка. Одну лямку тянут. Вот у нас с Полиной ипотека, и мы всё вместе. Каждую копейку вместе.
— Каждую копейку вместе — это когда её одна, — сказала Ксения. — Тогда легко.
— Не язви.
— Я не язвлю. Я уточняю.
Артём поставил чашку и наклонился вперёд.
— Ксень, ну ты пойми, тебя же люди со стороны видят. Люди говорят: неправильно.
— Какие люди? Вот эти двое? — она кивнула на Руслана и Полину так спокойно, что Полина покраснела. — Артём, у тебя раньше своя голова была. Хорошая, крепкая. Ты ей ещё в трубе людей ловил.
— Я не хочу скандала.
— Ты его начал.
— Ксения, ну согласись, — Полина всё-таки решила добить, — бюджет должен быть общий. Семья — это же не два кошелька.
— Семья — это когда никто не роется в чужих бирках, — сказала Ксения. — Всё, тема закрыта. Ешьте пиццу, она стынет.
Ели молча. Вечер был испорчен так основательно, будто его специально топтали ногами.
***
Дома Ксения повесила сумку и повернулась к мужу в коридоре.
— Шарф для Евы.
— Что?
— Шарф. Который я показала. Я купила его сестре. У неё старый лошадь погрызла.
Артём стоял и моргал.
— Ты… ты почему там не сказала?
— А зачем? Ты же не спросил. Ты сразу в атаку пошёл, с поддержкой из зала, — Ксения сняла кроссовки и поставила их ровно. — Артём, если тебе что-то не нравится — скажи мне. В лицо. А не поддакивай тем, кто закопался в яму на двадцать восемь лет. Я их туда не толкала.
— Не трогай Руслана!
— Я не трогаю. Я говорю, что советы по деньгам от человека, который платит проценты банку до седых волос, — это как советы по плаванию от утопающего.
— Зато у него своё! — заорал Артём. — Своё, понимаешь? А у нас — ничего! Мы живём в чужой квартире, и ты в этой чужой квартире развешиваешь платья!
— На свои деньги.
— На наши!
— На мои, — Ксения не повысила голос. — Я плачу аренду в свой месяц. Ты платишь в свой. Я никогда не задержала ни на день. Ты никогда не был голодным. Ты хоть раз, хоть один раз ложился спать без ужина?
— Дело не в ужине!
— А в чём? Скажи, я правда хочу услышать.
Он молчал, потому что честный ответ был неудобный: он злился не на деньги. Он злился на то, что у неё оставалось, а у него — нет. На то, что она умела распорядиться, а он умел только переживать.
Артём развернулся и пошёл в спальню.
***
Он рванул шкаф так, что дверца щёлкнула. Первым полетел на пол плащ. За ним платье. За ним свитер, кофта, юбка, ещё платье.
— Ты что делаешь? — Ксения появилась в дверях.
— Убираю мусор! — он пнул кучу ногой. — Раз не сдала — значит, не нужно!
— Артём, остановись.
— Транжира! Сколько раз я просил! Сколько раз! — он схватил платье в полоску и рванул по шву. Ткань поддалась с сухим треском.
Ксения смотрела ровно одну секунду. Потом достала телефон и подняла его.
— Что ты делаешь?
— Снимаю, — сказала она. — Продолжай. У тебя хорошо получается.
— Убери!
— Нет. Пусть будет.
Он шагнул и выбил телефон у неё из руки — тот отлетел к плинтусу. Ксения потянулась за ним, и Артём толкнул её плечом. Она не удержалась, зацепилась пяткой за угол ковра и упала боком, ударившись бедром и локтем о комод.
Стало очень тихо.
Артём стоял над ней, тяжело дыша. Потом наклонился, сгрёб вещи в охапку — плащ, платья, свитер, разорванное — и вышел из квартиры, хлопнув дверью.
***
Ксения поднялась не сразу. Локоть содрал кожу до крови, бедро наливалось тяжестью, и каждый вдох отдавался в боку.
Она села на пол, прислонившись спиной к комоду, и заплакала. Не от боли — боль как раз была понятная, честная, её можно было объяснить углом комода.
Она перебирала последние месяцы, как перебирают детали, ища бракованную. Аренду платила вовремя. Готовила каждый день. Не занимала, не брала кредитов, не просила у него ни рубля. Не пилила, не сравнивала с чужими мужьями, не требовала переехать в своё.
И за это её толкнули на пол и вынесли её одежду на помойку.
***
Артём вернулся через двадцать минут с пустыми руками. Злой, взъерошенный, с красными пятнами на скулах.
Ксения сидела на кровати и прикладывала к локтю смоченное полотенце. Она молчала.
— Что, довольна? — бросил он.
Она не ответила.
— Я вообще-то по делу. Я вообще-то не просто так.
Молчание.
— Ксень, ну хватит. Я погорячился.
Она встала, достала из-под кровати сумку и открыла шкаф. Из оставшегося взяла джинсы, две футболки, свитер, документы. Потом набрала номер.
— Юль, привет. Можно я у тебя переночую? Да. Нет, не заболел никто. Потом расскажу. Спасибо.
Артём слушал это, и внутри у него всё сжималось в тугой злой комок.
— Бежишь, значит.
— Не бегу, — сказала Ксения, застёгивая сумку. — Ухожу. Разные глаголы… нет, скажу проще. Убегают от страха. Я не боюсь. Я просто не вижу смысла жить с неудачником.
Слово упало на пол и покатилось.
— Что? — Артём шагнул к ней. — Как ты меня назвала?
— Неудачником.
— Я работаю!
— Работаешь, — кивнула она. — И я никогда тебя за зарплату не упрекнула. Ни разу. Тебе нравится твоя труба — летай. Мне нравятся мои куклы — я их делаю. Я покупала продукты, платила аренду вовремя, кормила тебя мясом, а не пельменями. И оказалось, что это грех.
— Не передёргивай…
— Ты стал завидовать, Артём. Сначала Руслану — за квартиру, в которую он влез, как в капкан. А потом мне. Мне, своей жене, за то, что у меня после всех платежей осталось на плащ.
— Я не завидую!
— Завидуешь. Не по-доброму, а по-чёрному, с бирками в руках, — Ксения перекинула сумку через плечо. — И, кстати, о Руслане. Раз уж ты так его слушаешь. Знаешь, почему они с Полиной в кино не пошли и почему она яблоки по штукам считает?
— Ну?
— Полина беременна. Второй месяц. Они в панике, потому что не понимают, чем платить банку, если она уйдёт в декрет. Она мне вчера звонила и полчаса плакала.
Артём сел на край кровати. У него сделалось такое лицо, будто ему объяснили условие задачи, которую он всё это время решал не из того учебника.
— Она не говорила…
— Тебе — нет. И Руслан не скажет, он гордый, — Ксения пошла к двери. — А ты у него советы брал, как жену воспитывать.
***
— Ксень, — он вскочил. — Ксень, стой. Ладно, прости.
Она остановилась в коридоре и обернулась.
— «Ладно». Как мило, — сказала она. — Ты толкнул меня на пол. Ты порвал моё платье руками, как тряпку для пыли. Ты вынес мои вещи на помойку. А теперь говоришь мне «ладно».
— Прости. По-настоящему прости.
— Ладно, — Ксения кивнула. — Но не прощу. А вот разведусь — да.
— Из-за тряпок?!
— Из-за тебя, — она смотрела на него спокойно, и от этого спокойствия Артёму стало холодно. — Мне не нужен мужчина, который завидует собственной жене. Мне не нужен мужчина, который вступает в коалицию неудачников — с должником и его несчастной женой — против меня. Мне не нужен тот, кто при друзьях меня допрашивает вместо того, чтобы прикрыть спину.
— Ксень…
— Мне не нужен тот, кто поднял на меня руку. И тот, кто выбросил мой труд на мусорку. Слышишь? Не тряпки. Труд. Я эти вещи заработала руками, я неделями вставляла крошечные шарниры в крошечные локти, и на эти деньги купила себе плащ. А ты его вынес к контейнеру.
Она открыла дверь.
— Я куплю тебе такие же! — крикнул он в спину. — Точно такие же, слышишь!
— На какие деньги, Артём? — спросила Ксения, не оборачиваясь. — У тебя же с прошлого месяца пять тысяч отложено. Хватит на рукав.
Дверь закрылась.
***
Артём остался один в квартире, где на полу лежала пустая вешалка.
Он сел на кровать и попытался понять, что произошло. Ведь всё же было нормально. Долгов не было. Аренда платилась. Еда была всегда, каждый вечер, горячая, и он даже привык не замечать, что она горячая.
Он вспомнил тот вечер, когда пришёл с работы, довольный, с чистым счётом, и открыл шкаф. Бирки. Три бирки, аккуратные, глянцевые. И как у него поплыло перед глазами от обиды.
— Ну почему ты так поступила, — сказал он вслух пустой комнате. — Почему нельзя было просто… не покупать.
Телефон завибрировал. «Мать». Он смотрел на экран, пока вибрация не кончилась. Потом мать позвонила ещё раз, и он выключил телефон совсем.
***
Тамара Ивановна набирала сына трижды. Абонент был недоступен, и это ей не понравилось: сын не выключал телефон никогда, даже на смене.
Она позвонила невестке.
— Ксюша, здравствуй. Не могу до Артёма дозвониться, у вас всё в порядке?
— Не знаю, — ответила Ксения ровным голосом. — Я не в курсе, что там с Артёмом. Я съехала.
— Как съехала?!
— Совсем. Теперь он может тратить свои деньги как хочет. Я ему больше в этом помогать не буду.
— Ксюша, погоди…
Гудки.
Тамара Ивановна постояла в прихожей, держа телефон в руке. Потом вспомнила последний разговор с сыном — как он звонил, злой, и говорил: «Она транжира, мам, она себе тряпки покупает, а я аренду тяну».
Она тогда сказала: «Поговори с ней, сынок». И ещё сказала: «Мужчина в доме главный». И вот теперь ей стало нехорошо от собственных слов.
Она надела кофту и поехала.
***
У подъезда, возле мусорных контейнеров, лежала куча одежды.
Тамара Ивановна остановилась. Песочный плащ — тот самый, с воротником, который стоит, — валялся поверх, рукавом в лужу. Рядом — платье в полоску, разорванное по шву от подмышки до пояса. Свитер. Юбка.
Она стояла над этой кучей минуты две, и лицо у неё делалось всё жёстче.
Потом поднялась на четвёртый этаж и позвонила.
Артём открыл, увидел мать и явно захотел закрыть обратно.
— Мам, я не могу сейчас.
— Пусти.
Она прошла мимо него в спальню, открыла шкаф. Половина плечиков пустая. Полки, где лежало женское, — голые, только пыль в углах.
— Понятно, — сказала Тамара Ивановна.
— Что тебе понятно?
— Всё. Садись.
***
Артём сел. Мать осталась стоять, скрестив… нет, просто уперев руки в бока, как в старые времена на фабрике, когда браковали партию.
— Ты знаешь, как мы с твоим отцом жили в первый год? — начала она.
— Мам, не надо.
— Надо. Мы снимали комнату у одной вредной старухи, которая свет считала по лампочкам. У отца была зарплата, у меня — половина зарплаты. И вот однажды он привёл меня в магазин и купил мне платье.
— И?
— Платье было синее, с белым воротничком. Модное. Все на танцах оборачивались. Я в нём была королева, — она помолчала. — А он в ту зиму ходил в осенних ботинках. У него не было денег на зимние, потому что он их все на платье потратил.
Артём молчал.
— И он ни разу, слышишь, ни разу мне это не припомнил. Ни в ссоре, ни в обиде, никогда. У него ноги мёрзли, а он смотрел, как я в этом платье хожу, и был доволен, как кот.
— Он был дурак, — сказал Артём хрипло.
— Он был мужчина, — отрезала мать. — А ты вынес одежду жены на помойку. Я её только что видела. Платье порвано. Ты его руками рвал?
Он не ответил.
— Ты руку на неё поднял?
— Я не бил! Я толкнул…
— Ты руку на неё поднял, — повторила Тамара Ивановна. — Артём, это подло. Это не по-мужски, не по-человечески и не по-нашему. Я тебя другому учила.
— Ты сама говорила: муж — главный!
— Я говорила, — она кивнула тяжело. — Говорила, дура старая. Только «главный» — это не тот, кто бирки читает и шкафы потрошит. Главный — это тот, кто отвечает.
Она пошла к двери и остановилась на пороге.
— Поговори с ней. Попробуй. Хотя, — она махнула рукой, — я бы такое не простила.
Дверь закрылась второй раз за вечер.
***
Артём остался один и сидел долго, глядя в одну точку.
Он был виноват, это он понимал. Но внутри всё равно ворочалось: ну зачем сразу уходить? Ну поссорились. Ну, погорячился. Люди же живут, ругаются, мирятся.
А потом он вспомнил, как ткань платья треснула у него в руках. Как жена упала боком на пол и как звякнул телефон о плинтус. Как он выносил её вещи, прижимая к груди, и швырял в контейнер, и одна босоножка не долетела.
Ему стало по-настоящему противно от самого себя, до тошноты.
Он включил телефон, открыл переписку и написал одно слово:
«Прости».
Ответа не было ни через час, ни через три, ни в полночь.
***
Ответ пришёл утром.
Это было уведомление из приложения: заявление о расторжении брака подано, назначен приём в отделе записи актов гражданского состояния.
Артём прочитал текст и перечитал. Потом сел на кровать и сказал вслух:
— Ну вот и всё. Вот и вся любовь.
И тут же, следом, знакомой колеёй, пошли мысли: зачем она столько покупала? Зачем провоцировала? Зачем молчала, когда он требовал сдать вещи, вместо того чтобы просто сдать? Зачем платила аренду вовремя, зачем варила это мясо, зачем делала салат с фасолью?
Он не понимал, что задаёт себе вопросы человека, который проиграл всухую и ищет, кто ещё виноват.
***
В это же утро Ксения расплатилась за первый месяц студии — маленькой, светлой, с одним окном и рабочим столом у стены. Хозяйка отдала ключи и ушла, а Ксения осталась разбирать сумку.
Вещей было мало: то, что Артём не успел вынести. Джинсы, две футболки, свитер, зимняя куртка. Она развесила всё на плечики, и плечиков осталось больше, чем вещей.
Телефон звякнул — Ева.
— Ксюш, ты как?
— Нормально. Локоть саднит.
— Я приеду.
— Приезжай. Шарф привезу, я его в сумку сунула. Единственное, что уцелело.
— Да не нужен мне шарф!
— Нужен, — сказала Ксения. — Он серо-зелёный. Под твои глаза.
Она положила телефон и достала из коробки недоделанную куклу — ту самую, с непослушным плечом. Поставила на стол, подкрутила латунный шарнир, и рука поднялась вверх, чётко и легко.
Правильно ли она поступила, подав на развод? Она дала себе срок до утра — думала всю ночь, честно, без истерики, и утром нажала кнопку.
Да. Правильно. Это её жизнь, и она собиралась прожить её с удовольствием — в плаще, который однажды купит себе снова.
