Ветер у станции метро «Проспект мира» был особенный — злой, пронизывающий, пахнущий жареным тестом и выхлопными газами. Он забирался под воротник, холодил шею, заставлял ежиться и прятать подбородок в шарф.
Галина перехватила ручку сумки поудобнее, хотя пальцы уже замерзли.
Сумка была тяжелая, набитая продуктами под завязку. Виктор любил, чтобы в холодильнике было «как у людей», чтобы полки ломились, даже если половину потом приходилось выбрасывать.
— Не вздумай, — голос Виктора прозвучал над самым ухом, сухой и скрипучий, как снег под сапогом.
Галина дернула рукой. В кулаке была зажата десятирублевая монета, нагревшаяся от ладони. Она уже потянулась к пластиковому стаканчику, стоящему на грязном асфальте.
У колонны, сжавшись в комок тряпья, сидела женщина.
Лица почти не видно — только серый платок, надвинутый на лоб, да острый нос, покрасневший от холода. Руки у неё были спрятаны в рукава огромной, не по размеру, мужской куртки.
— Витя, ну холодно же, — тихо сказала Галина. — Может, на хлеб…
— На водку, — отрезал Виктор.
Он взял жену под локоть. Жест был хозяйский, уверенный — так берут с полки вещь, которая принадлежит тебе по праву чека.
— Галя, мы это обсуждали. Я не намерен кормить эту городскую мафию. У этих попрошаек «крыша» такая, что нам с тобой и не снилось.
Он потянул её к тяжелым стеклянным дверям входа.
— Идем. Я замерз, и ты сейчас простудишься. А у нас страховка на лечение только со следующего месяца вступает в полную силу.
Галина бросила последний взгляд на нищенку. Та подняла голову.
На секунду, всего на одну короткую секунду, их взгляды встретились.
Глаза у женщины были странные — светлые, почти прозрачные. В них плескался не просительный униженный страх, а какая-то дикая, отчаянная мольба.
— Идем же, — Виктор дернул руку сильнее, почти причиняя боль.
Мы ехали на эскалаторе молча. Виктор изучал рекламу ипотеки на стене туннеля, а я смотрела на его профиль.
Правильный, жесткий профиль. Аккуратно подстриженные усы, пахнущие дорогим лосьоном «Шипр» — не тем, советским, а каким-то новым, элитным, но с той же тяжелой ноткой.
Он был идеальным мужем. Не пил, не гулял, деньги в дом нес исправно.
Только вот дышать рядом с ним становилось все труднее. Словно воздух в нашей квартире медленно, по кубическому сантиметру, откачивали мощным насосом.
Вечером я возилась на кухне. Чистила селедку на ужин.
Виктор рыбу любил, но сам к ней не прикасался — брезговал запахом на руках. Поэтому грязная работа всегда была моей. Чешуя летела в разные стороны, прилипала к пальцам, к ножу.
На столе лежал пухлый конверт из плотной бумаги. Виктор положил его туда сразу, как мы пришли, чтобы был на виду.
— Галюнь, — крикнул он из комнаты. Телевизор там бубнил что-то про курс валют. — Ты не забыла? Завтра нотариус. Нужно подписать полис.
— Я помню, — отозвалась я, смывая слизь с рук.
— Это важно, Галя. Ты же видишь, какое время сейчас ненадежное. Всякое бывает. А так — если что случится, ты обеспечена.
Он помолчал и добавил:
— Ну, или я. Мы же семья.
Я вытащила хребет из рыбы. Кости хрустнули под пальцами.
Страхование жизни. Его идея фикс.
Мы женаты всего год. И это уже третья страховка, которую он оформляет с маниакальным упорством. Первая была от несчастного случая, вторая — от критических заболеваний. Теперь вот — страхование жизни с огромной выплатой.
«Забота», — говорили подруги с завистью. «Повезло тебе, Галька, в пятьдесят пять такого мужика отхватить. Основательный».
Я сполоснула руки под краном. Вода гудела в старых трубах, как будто жаловалась на судьбу.
Ночью я не спала.
Лежала, глядя в потолок, где в свете уличного фонаря дрожала тень от ветки тополя. Виктор спал рядом, дышал ровно, глубоко. Иногда он чмокал губами во сне, и этот звук вызывал у меня необъяснимую дрожь.
У него была привычка — перед сном проверять, закрыта ли балконная дверь. Он дергал ручку три раза. Раз-два-три. Ритуал.
Балконная дверь у нас старая, деревянная, рассохшаяся.
Из щелей дует так, что приходится затыкать их старым ватным одеялом, свернутым в жгут. Это одеяло помнило еще мою маму, оно было тяжелым, пахло нафталином и уютом. Виктор требовал его выбросить, называл «пылесборником», но я отстояла.
Утром он ушел на работу рано.
— Не забудь, к трем у нотариуса, — напомнил он, целуя меня в щеку. Губы у него были сухие. — И купи себе что-нибудь к чаю. Только не в переходе, там грязь сплошная.
Когда за ним захлопнулась дверь, я выдохнула. Квартира сразу стала просторнее, будто потолки поднялись.
Я оделась. Пальто у меня было хорошее, добротное, но пуговица на вороте держалась на честном слове. Я все собиралась пришить, да нитки в тон не могла найти.
Ноги сами понесли меня к метро.
Я не знала зачем. Просто то вчерашнее лицо, эти прозрачные глаза не выходили у меня из головы.
Нищенка была там же.
Сегодня ветер был еще злее, он гнал по асфальту обрывки газет и пустые стаканчики. Она сидела, уткнув нос в колени. Стаканчик перед ней был пуст.
Я подошла быстро, оглядываясь, словно Виктор мог выскочить из-за газетного киоска.
Достала из кошелька сторублевку. Бумажка была новая, хрустящая.
— Возьмите, — сказала я, наклоняясь.
Женщина встрепенулась. Из-под платка на меня снова глянули эти жуткие, светлые глаза.
Она протянула руку. Рука была страшная — красная, обветренная, с грязными, обломанными ногтями. Она схватила купюру, но не убрала её.
Она схватила меня за руку.
Пальцы у неё были ледяные и цепкие, как птичья лапа.
— Тихо, — прошипела она. Голос был сорванный, хриплый, как воронье карканье. — Не дергайся.
Я хотела вырваться, закричать, позвать полицию, которая дежурила у входа. Но она с силой сжала мое запястье и сунула мне в ладонь что-то маленькое, твердое.
— Беги, — шепнула она. — Дура, беги от него. Пока страховку не подписала.
Я отшатнулась. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
— Что? — выдохнула я.
— Таня я, — сказала нищенка, глядя мне прямо в зрачки. — Таня. Бывшая его. Которая «без вести пропала» три года назад. На даче.
Она разжала пальцы.
— В бумажке посмотри. И уходи. Быстро. Он камеры смотрит. Он за всеми переходами следит, маньяк чертов.
Я попятилась. Люди вокруг текли серой рекой, никто не обращал на нас внимания. Кто-то толкнул меня плечом, буркнул ругательство.
Я развернулась и почти побежала прочь от метро.
Завернула за угол, в тихий дворик, где пахло прелой листвой и сырым бетоном. Прислонилась спиной к стене дома. Ноги были ватными, непослушными.
Разжала кулак.
На ладони лежал сложенный вчетверо тетрадный листок в клеточку. Грязный, засаленный на сгибах.
Я развернула его. Буквы прыгали, написанные огрызком карандаша, торопливо, с сильным нажимом.
«Галя (он же тебя так зовет, Галюня?), слушай. Я не умерла и не сбежала с любовником, как он всем пел. Он вывез меня в лес, когда я отказалась переписывать квартиру. Думал, убил. Я выжила. Память потеряла, полгода скиталась, пока вспомнила. Документов нет, лицо шрамом перекошено — он лопатой бил.
Проверь папку. Синюю, с завязками. Она у него в нижнем ящике, под инструментами. Там полисы. На первую жену, на Иру. Несчастный случай, грибы. На вторую, Свету. Утонула в ванной, сердечный приступ. На меня, Таню. Пропала без вести, выплата через 3 года. Срок вышел вчера.
Ты — четвертая. Если подпишешь сегодня — тебе жить месяц. Максимум два. Пока он первый взнос за твою «смерть» не отработает.
Беги. В полицию не ходи — у него там друг, майор Ковалев, он меня и искал «официально». Беги в другой город. Смени сим-карту.
P.S. У него на левой лопатке родинка в форме кляксы. И он, когда нервничает, мизинец на руке прикусывает. Проверь, если не веришь».
Я сползла по стене.
Штукатурка царапала спину через пальто.
Родинка. В форме кляксы. Я вчера её видела, когда рубашку ему гладила.
Мизинец. Он грызет ноготь на мизинце, когда смотрит новости или ждет важного звонка. Я всегда его по руке била: «Витя, не грызи, как маленький».
Воздух в переулке был холодный, но мне стало жарко. Липкий, противный пот потек по спине.
До дома я не шла — летела, не чуя ног под собой.
В голове стучало одно слово в ритм шагам: «Папка. Папка. Папка».
В квартире было тихо. Только холодильник на кухне гудел, набирая обороты, да соседская собака выла этажом выше.
Я бросила сумку в прихожей. Не разуваясь, прошла в кладовку, которую Виктор гордо называл «кабинетом».
Там стоял старый письменный стол. Один ящик был закрыт на ключ.
Но я знала секрет. Если дернуть посильнее и чуть влево — язычок замка выскакивал. Местный изъян, который Виктор всё собирался починить, да руки не доходили.
Я дернула. Раз, два. Ящик поддался с жалобным скрежетом.
Под набором отверток и мотками изоленты лежала синяя картонная папка. Старая, советская, с белыми тесемками.
Руки тряслись так, что я не могла развязать узел. Пришлось рвать зубами, чувствуя вкус пыли.
Бумаги посыпались на пол белым веером.
Копии свидетельств о смерти.
Ирина Викторовна Самойлова. Причина смерти: отравление бледной поганкой. Дата…
Светлана Игоревна Макарова. Причина смерти: острая сердечная недостаточность, утопление.
Татьяна Николаевна… Справка о признании безвестно отсутствующей. Дата решения суда — три дня назад.
И полисы. Аккуратные, подшитые скрепками. Суммы были обведены красным маркером. Огромные суммы.
А в самом низу лежал черновик моего полиса. Того, что мы должны подписать сегодня.
«Выгодоприобретатель: Самойлов Виктор Петрович. Риск: Смерть по любой причине».
Я сидела на полу, среди этих бумаг, как на кладбище.
Взгляд упал на дату в моем полисе. Начало действия — завтра.
В коридоре послышался звук.
Шум лифта. Остановка на нашем этаже. Лязг тяжелых железных дверей.
И знакомый, уверенный поворот ключа в замке.
Виктор вернулся. Забыл что-то? Или… «Он камеры смотрит», — писала Таня.
— Галюня! — крикнул он из прихожей. Голос был веселый, бодрый, отвратительно живой. — А я паспорт забыл! Представляешь, к нотариусу собрался, а паспорт дома. Вот голова дырявая!
Шаги. Тяжелые, хозяйские шаги.
Я замерла. Бежать некуда. Кладовка — тупик.
Взгляд заметался по комнате в поисках оружия.
Тяжелая хрустальная ваза на полке. Дедовская, массивная, как кирпич.
Нет. Я не смогу. Я же Миротворец. Я мухи за всю жизнь не обидела.
Шаги приближались.
— Галь, ты дома? А чего дверь не заперта?
Я быстро сгребла бумаги обратно в папку. Кое-как запихнула её под свитер. Сверху запахнула кофту.
Встала, опираясь о стол. Ноги дрожали.
Виктор стоял в дверях. Он улыбался, но глаза были холодные, внимательные, сканирующие. Он сразу посмотрел на открытый ящик стола.
— Ты что там делала, Галя? — спросил он.
Голос изменился мгновенно. Стал тихим, вкрадчивым. Тот самый «металл» в голосе, но здесь был не металл. Здесь был могильный холод.
— Искала… — голос предательски дрогнул. — Искала квитанции за свет. Ты говорил, они тут.
Он шагнул ко мне.
— Квитанции в верхнем ящике, милая. А это — нижний. И он был заперт на ключ.
Он посмотрел на мою грудь, где под кофтой топорщился уголок папки.
— Что у тебя там?
Он протянул руку.
В этот момент во мне что-то щелкнуло. Не в душе, нет. Просто в голове вдруг стало кристально ясно и пусто. Страх исчез, выжженный адреналином. Осталась только холодная, злая логика выживания.
Если он заберет папку — я труп. Если я начну оправдываться — я труп.
Я вспомнила Таню. Её руки-крючья. Её безумные глаза.
— Это сюрприз, — сказала я вдруг. И улыбнулась.
Улыбка вышла кривая, страшная, но Виктора это на секунду сбило с толку. Он замер.
— Какой сюрприз?
— Подарок тебе. На годовщину первой встречи. Хотела спрятать, да не успела.
Я сунула руку в карман. Он напрягся, готовый к броску.
Но я вытащила не папку. Я вытащила газовый баллончик.
Старый, «Перцовка». Я носила его пять лет в кармане, от бродячих собак. Виктор смеялся над ним, говорил: «Выкинь эту ерунду, только карман тянет».
Я нажала кнопку.
Едкая струя ударила ему прямо в лицо.
Он взвыл. Страшно, по-звериному. Схватился ладонями за глаза, согнулся пополам.
Я не стала ждать. Не стала смотреть.
Я толкнула его, он упал, опрокинув стул. Я перешагнула через него, задев ногой его ботинок.
В прихожей схватила его паспорт, лежащий на тумбочке (он ведь за ним вернулся?). Выхватила из кармана его куртки, висевшей на вешалке, ключи от машины.
Выбежала на лестницу.
Лифт ждать не стала — побежала вниз, тяжело дыша, хватаясь за перила. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас ребра сломает.
Папка жгла кожу через свитер, как раскаленный утюг.
На улице я не побежала к метро. Там камеры. Там его «друг майор».
Я прыгнула в первое попавшееся такси — желтый «Солярис» с шашечками.
— На вокзал! — крикнула я водителю. — Любой! Быстрее!
Водитель, молодой парень с бородой, глянул на меня в зеркало.
— Случилось чего, мать? На тебе лица нет.
— Муж… — выдохнула я. — Муж убить хочет.
Он кивнул молча и нажал на газ.
Через час я сидела в электричке, идущей в Тверь. Почему в Тверь — я не знала. Просто первая электричка, которая отходила с платформы.
Телефон я выбросила в урну еще на вокзале, предварительно вынув карточку и сломав её пополам.
Я достала папку.
Поезд стучал колесами: так-так, так-так.
Я смотрела в темное окно. Мимо пролетали серые дачи, голые деревья, мокрые платформы.
Возраст давал о себе знать — ныли колени, ломило спину. У меня не было денег (карта осталась в другой сумке, в кармане только мелочь).
Но я была живая.
И у меня были документы. Все его документы. Доказательства.
Я найду способ. Я напишу в прокуратуру другого города. Я найду журналистов. Я не пойду к «майору Ковалеву».
Я закрыла глаза и прислонилась лбом к холодному стеклу.
Перед мысленным взором стояло изуродованное лицо Тани.
— Спасибо, — шепнула я в пустоту тамбура.
Поезд набирал ход, унося меня от идеального мужа, от набитого холодильника, от сквозняков на балконе. В новую, страшную, нищую, но мою жизнь.
ЭПИЛОГ
Тверь встретила ноябрь дождем. Мелким, нудным, который не стучит, а шелестит, превращая дороги в черные зеркала.
Галина Петровна свернула с проспекта во двор. Теперь её звали так. Не «Галя», не «Галюня», а Галина Петровна, скромная сотрудница городского архива.
Она шла медленно, осторожно ступая по лужам в новых, крепких ботинках на рифленой подошве.
В руке покачивался пакет с кефиром и свежей слойкой. Слойка была с вишней — маленькая радость, которую она позволяла себе по пятницам.
Прошло два года.
Сначала было страшно. Каждый звонок в дверь заставлял сердце замирать. Каждый полицейский на улице казался тем самым «майором Ковалевым».
Но потом пришло письмо из газеты, куда она отправила копии. Короткое: «Материалы переданы в Следственный комитет. В.П. Самойлов задержан. Спасибо за смелость».
И она выдохнула.
Она знала из новостей, что Виктора осудили. Не за убийства — там доказать было трудно, тела эксгумировать долго, — а за мошенничество в особо крупных размерах и подделку документов. Дали восемь лет.
Восемь лет спокойствия.
Она подошла к своему подъезду. Дом был старый, двухэтажный, с деревянной лестницей, которая пахла сыростью и кошачьим духом. Но ей нравилось. Здесь было тихо.
Галина достала ключ. Обычный, плоский, от английского замка.
Вставила в скважину. Повернула.
Ключ провернулся на удивление легко. Слишком легко.
Обычно замок заедал на втором обороте, приходилось чуть нажимать плечом на дверь. А сегодня он словно был смазан маслом.
Галина нахмурилась. Может, соседка, баба Маша, смазала? Она давно грозилась вызвать мастера для всех жильцов.
Галина толкнула дверь. Та открылась бесшумно.
В прихожей было темно. Только полоска желтого света из кухни падала на потертый линолеум.
Галина шагнула через порог. И тут же замерла, словно наткнулась на невидимую стену.
Запах.
В квартире пахло не кошачьим кормом и не старыми архивными книгами, как обычно.
Пахло тяжелым, дорогим одеколоном «Шипр». И еще — мятной жвачкой. Сладкой, резкой мятой.
Пакет с кефиром выскользнул из рук. Шлепнулся на пол. Он не лопнул, только глухо ударился, как упавшее тело.
— Галюня? — прозвучал голос из кухни.
Знакомый. Родной. Страшный.
Но теперь он звучал иначе. В нем не было металла. В нем была какая-то веселая, пьяная хрипотца.
— Ты почему так поздно? Я уже чайник поставил.
Ноги приросли к полу. Внутренний голос визжал: «Беги!». Но тело не слушалось. Тело помнило этот голос лучше, чем свое имя.
Она сделала шаг. Еще один. Как во сне, когда идешь навстречу поезду и не можешь свернуть.
На кухне, за её маленьким круглым столом, сидел Виктор.
Он изменился. Похудел, осунулся. Голова была обрита наголо, и на черепе виднелся длинный, белесый шрам. Но усы были на месте. Аккуратные, подстриженные усы.
Он сидел в её кресле, закинув ногу на ногу. Перед ним дымилась её любимая чашка с ромашкой.
А на столе, рядом с чашкой, лежала синяя папка. Та самая.
Виктор улыбнулся. Улыбка вышла кривой — левый глаз у него теперь не закрывался до конца, веко подергивалось. Память о «Перцовке».
— Привет, любимая, — сказал он ласково. — Ты думала, я в тюрьме?
Галина молчала. Горло перехватило спазмом, слова застряли где-то в груди.
— А я болею, Галя, — он постучал пальцем по своей груди. — У меня теперь справка.
Он подмигнул здоровым глазом.
— Сердце слабое, условия содержания не позволяют… В общем, гуманизм у нас нынче в чести. Особенно если знать, кому занести этот гуманизм в плотном конверте.
Он встал.
В маленькой кухне он казался огромным. Он заполнил собой всё пространство, вытеснив воздух.
— Ты тогда убежала, Галя. Некрасиво поступила. Машину угнала, документы украла. Это ведь статья, милая. Кража, угон.
Он сделал шаг к ней.
Галина попятилась. Спина уперлась в косяк двери.
— Но я не сержусь, — прошептал он, подходя вплотную.
От него пахло тем самым «Шипром», но теперь к этому запаху примешивался кислый дух тюремной робы, который не перебить никаким парфюмом.
— Мы же семья. И у нас есть незаконченное дело.
Он протянул руку и коснулся её щеки. Пальцы были холодные и шершавые.
— Полис, Галя. Ты забыла подписать полис.
— Уходи, — прохрипела она. — Я закричу.
Виктор рассмеялся. Смех был сухой, как треск веток.
— Кричи. Баба Маша глухая. А остальные…
Он кивнул куда-то ей за спину, в темную прихожую.
— Остальные сейчас заняты. Оформляют протокол.
Галина резко обернулась.
Из темноты коридора, от входной двери, выступила массивная фигура.
Мужчина в гражданском, но с той самой военной выправкой, которую не спрятать под кожаной курткой. Тяжелый взгляд, квадратный подбородок.
— Добрый вечер, гражданка Самойлова, — сказал он спокойным, будничным тоном. — Майор Ковалев. Управление собственной безопасности… шучу. Просто друг семьи.
В его руках тускло блеснули наручники.
— Ваш муж подал заявление, — продолжал он, поигрывая металлическими браслетами. — О покушении на убийство. Два года назад вы плеснули ему в лицо химическим составом и нанесли тяжкие телесные. Он тогда чуть зрения не лишился. Плюс угон автомобиля. Плюс шантаж.
Галина переводила взгляд с одного на другого.
Ловушка.
Это была не просто месть. Это была охота. Они ждали, пока она успокоится. Пока она расслабится и выйдет из тени.
— Но у меня… — прошептала она. — У меня документы… Доказательства…
— Оригиналы? — мягко спросил Виктор за её спиной.
— Или копии, которые ты отправила в газетенку? Оригиналы-то пропали, Галя. Из вещдоков. Потерялись при переезде архива. Бывает такое, бардак в органах.
Он положил руки ей на плечи. Тяжелые, хозяйские руки.
— Так что теперь ты преступница, Галюня. А я — жертва домашнего насилия. И единственный способ не сесть в тюрьму лет на десять…
Он наклонился к её уху. Его горячее дыхание обожгло кожу.
— …это поехать домой. С нами. И подписать наконец эту чертову бумагу.
Майор Ковалев шагнул вперед и с лязгом закрыл входную дверь на задвижку.
— Ну что, — сказал он, убирая наручники в карман. — Оформлять будем или договоримся по-семейному?
Виктор сжал её плечи до боли.
— Конечно, по-семейному, — ответил он за неё. — Она ведь у меня умница. Она всё поняла.
Он поцеловал её в макушку.
— С возвращением в семью, дорогая. Теперь — навсегда.
В кухне свистнул закипающий чайник. Звук был пронзительный, похожий на крик, который застрял у Галины в горле.
Виктор потянулся к плите, чтобы выключить газ. Одной рукой он продолжал крепко держать её за локоть, чтобы не упала.
А второй рукой, свободной, он привычно, нервно прикусил ноготь на мизинце.
Щелк.
Свет в прихожей мигнул и погас, погружая квартиру во тьму.
