Катя увидела это краем глаза — и остановилась в дверях ванной, не в силах сдвинуться с места.
Саша стояла спиной к ней, склонившись над раковиной, и методично, без малейшего смущения, втирала в щёки Катин крем. Французский, в тёмно-зелёном флаконе с золотой крышкой, который Катя берегла как ненормальная, расходовала по капле и который стоил столько, что она неделю думала, прежде чем купить его себе в подарок на день рождения. Саша намазывала его щедро, от души — так, будто это был обычный детский крем из аптеки.
— А ну пошла вон из моей квартиры! И ключи мне сюда быстро!
Катя сама не заметила, как закричала. Голос вышел чужим — высоким, срывающимся, с той особенной дрожью, которая бывает, когда человека переполняет что-то слишком долго сдерживаемое.
Саша вздрогнула так, что флакон едва не выскользнул из её рук. Обернулась — щёки блестели, глаза были широко распахнуты.
— Катя, я просто…
— Молчи. — Катя шагнула в ванную. — Молчи и положи это на место.
Флакон глухо стукнул о стеклянную полочку.
Из коридора послышались торопливые шаги. Антон появился в дверях — в домашних штанах и растянутой футболке, с наушниками на шее. Он работал из дома.
— Что случилось? Катя, ты же должна быть на работе.
— Я вернулась за документами. — Катя говорила спокойно, и это спокойствие давалось ей огромных усилий. — И очень хорошо, что вернулась.
Саша шагнула вперёд:
— Катя, послушай, я просто хотела немного…
— Немного? — Катя развернулась к ней. — Ты знаешь, сколько этот крем стоит?
— Ну, дорогой, наверное, но я же совсем чуть-чуть…
— Саша. — Катя произнесла это имя так, как произносят последнее предупреждение. — Ты взяла чужую вещь без спроса. Это называется одним словом, и ты прекрасно знаешь, каким.
Щёки Саши залились краской.
— Я не воровка, — сказала она тихо, с обидой в голосе.
— Тогда, может, объяснишь, куда делись мои серьги с синими камнями? — Катя говорила, глядя Саше прямо в глаза. — Которые я искала в прошлом месяце. И мой серый кардиган, который неделю висел на вешалке, а потом исчез.
Пауза повисла такой плотной, что Катя слышала собственное дыхание.
— Серьги я верну, — сказала наконец Саша, глядя в пол. — Я думала, ты не заметишь… Хотела вернуть.
— Ты. Думала. Я. Не. Замечу. — Катя повторила по словам. — Антон, ты слышишь это?
— Саша, ну как так? — Антон покачал головой, но в его голосе звучало скорее недоумение, чем осуждение. — Ладно, Катя, она же признала, что была неправа. Давайте не будем раздувать…
— Не будем раздувать? — Катя засмеялась — коротко, невесело. — Я уже несколько месяцев хожу по этой квартире и думаю, что схожу с ума. Ищу вещи, которые должны лежать на своих местах. Нахожу их не там, где оставила. Или не нахожу вообще. Я начала сомневаться в собственной памяти, Антон. Ты понимаешь, что это такое?
Он молчал.
— Думала: может, сама куда-то убрала и забыла. Может, переложила. Когда долго не можешь найти вещь, начинаешь думать, что с тобой что-то не так.
В глазах Саши мелькнуло что-то похожее на раскаяние.
— Катя, я не хотела…
— Чего именно ты не хотела? — спросила Катя. — Не хотела, чтобы я узнала — или не хотела причинять мне неудобства? Это разные вещи, Саша. Совершенно разные.
Антон снял наушники с шеи и положил на край раковины.
— Катя. Саша студентка. У неё почти нет денег. Стипендия — это ни о чём, ты сама понимаешь. Ей просто хотелось выглядеть нормально, по-человечески, среди сверстников…
— Антон. — Катя подняла руку. — Я понимаю, что Саша студентка. Я и сама помню, как ею была. И я никогда не брала чужого без спроса.
— Это другое…
— Ничего не другое! — Голос Кати стал жёстче. — Если бы Саша подошла ко мне и сказала: Катя, можно я возьму серьги на выходные? — я бы сказала: конечно, возьми. Если бы сказала: одолжи кардиган на вечер? — носи сколько хочешь. Я готова делиться. Я даже готова была дарить ей вещи — но не тогда, когда она ведёт себя вот так.
— Как — так? — тихо спросила Саша.
— Как хозяйка. — Катя произнесла это слово медленно. — В моей квартире. Которая досталась мне от бабушки. Которая — моя. Не наша с тобой. Не ваша общая. Моя.
Саша сжала губы.
— Я никогда так себя не вела.
— Ты брала мои вещи без спроса, — терпеливо сказала Катя. — Ты делала это тайком, потому что знала: если спросишь, я могу отказать. Или — что хуже — начну задавать вопросы.
В коридоре тихо тикали часы.
История с Сашей началась больше полугода назад, и тогда казалась просто семейной договорённостью — необременительной, даже приятной. Саша поступила на первый курс; общежитие располагалось в трёх остановках от дома Кати и Антона. Мать позвонила ещё до начала учёбы: присмотри за девочкой, пусть обедает у вас. Катя кивнула — конечно, пусть приходит. Денег они не брали. Антон дал Саше ключ от квартиры.
Катя готовила, оставляла еду в холодильнике, подписывала контейнеры. Саша приходила редко. Иногда Катя обнаруживала пустые контейнеры в раковине: была. Иногда — смешные записки с рисунками. Казалось, всё идёт хорошо.
А потом начали пропадать вещи.
Сначала — заколка. Потом шарф. Потом серьги с синими камнями, которые подарила подруга. Катя перерыла весь шкаф, весь комод. Ничего.
— Ты видел мои серьги? — спросила она Антона.
— Ты куда-то убрала, наверное.
Наверное. Катя начала вести мысленный список: где что лежит, что надевала в последний раз. Это изматывало — как игра, правила которой ей никто не объяснял.
Кардиган нашёлся сам — через три недели, чистый, аккуратно сложенный, лежал на полке. Как будто всегда там лежал.
Катя смотрела на него долго. Хотела сказать Антону — но что говорить? Что кардиган появился? Что она подозревает его сестру? Это звучало как паранойя. Она промолчала.
Сегодня Катя вернулась за папкой с документами. Вошла тихо, не позвонив. Папка лежала там, где её и оставила. Она взяла папку, сунула в сумку — и уже собиралась уходить, когда из ванной донёсся звук воды.
Заглянула.
Увидела Сашу с её кремом.
Сейчас Саша стояла у раковины и смотрела на собственные руки.
— Серьги верну, — повторила она. — И кардиган… я думала, что уже вернула.
— То есть ты его носила. Без спроса.
— Антон… — Саша посмотрела на брата.
— Не смотри на брата, — сказала Катя. — Это моя квартира. И я хочу знать, что в ней всё на своих местах. Что если мне понадобятся серьги — они будут в шкатулке.
Антон молчал.
— Катя, — сказал он наконец, — ну хорошо. Саша была неправа. Саша, скажи ей.
— Я неправа, — произнесла Саша. Голос стал тихим. — Мне было стыдно спрашивать. У тебя такие красивые вещи, а я прихожу сюда как…
— Как гость, — сказала Катя. — Ты приходишь как гость. Гостям хорошо здесь. Гостям оставляют обед. Гостям рады.
— Но гости не берут чужое без спроса, — добавила Саша тихо, уже сама.
— Именно.
Молчание было другим теперь — другой плотности.
Катя прошла в коридор. Остановилась у вешалки, поправила шарф, который висел там аккуратно, никуда не делся, был на месте. Потом обернулась.
— Ключ, Саша. Дай мне ключ.
— Катя… — начал Антон.
— Ключ, — повторила она. — Я не говорю, что Саша не может сюда приходить. Это решим позже. Но ключ — это доверие. А доверие зарабатывают. Его не получают автоматически вместе с родством.
Антон хотел что-то сказать, но промолчал.
Саша медленно достала из кармана джинсов ключ. Протянула Кате.
— Серьги принесу завтра.
— Хорошо.
Катя взяла ключ. Он был тёплым — согрелся в кармане.
— И Саша, — добавила она уже тише. — Если тебе нравятся мои вещи — спрашивай. Просто спрашивай. Я не кусаюсь.
Саша кивнула. Она вдруг показалась Кате очень молодой. Почти девочкой.
— Я пойду, — сказала Саша.
— Иди.
Дверь закрылась за ней тихо, осторожно.
Катя и Антон остались в коридоре вдвоём.
Он стоял, засунув руки в карманы, и смотрел на неё. В его взгляде растерянность мешалась с чем-то другим — с тем, что Катя не сразу распознала. С чем-то похожим на понимание.
— Ты могла бы поговорить сначала, — сказал он. — Не кричать сразу.
— Могла, — согласилась Катя. — Но несколько месяцев я именно это и делала. Молчала и разговаривала сама с собой.
Антон медленно выдохнул.
— Я не знал.
— Знаю, что не знал. — Катя убрала ключ в сумку, к папке с документами. — Поэтому я тебе сейчас и говорю.
Она застегнула сумку. Посмотрела на мужа.
— Вечером поговорим нормально, хорошо?
— Хорошо, — сказал Антон.
Она шагнула к двери — и в спину ей он сказал ещё одно слово, тихо, почти неслышно:
— Прости.
Катя взялась за ручку двери.
— Это не ты должен говорить, — ответила она, не оборачиваясь.
И вышла в подъезд, где пахло старой штукатуркой и чьим-то кофе, и где было тихо так, что она наконец услышала собственное дыхание — полное, ровное.
Почти спокойное.
