Стол в гостиной раздвинули на всю длину, и всё равно тарелки стояли внахлёст, локоть к локтю. Василисе исполнилось семь, и по такому случаю в дом набилась вся родня Руслана — шумная, громкоголосая, с манерой говорить обо всех сразу и ни к кому конкретно. Евгения разносила салатники и считала минуты до того момента, когда шутки пойдут по накатанной колее.
Они пошли раньше, чем она думала. Тётя Зоя, крупная женщина с тяжёлыми перстнями, перегнулась через стол и поманила Веронику пальцем.
— Подойди-ка, красавица. Ну надо же, вымахала. Женька, а скажи честно: где ты этих белобрысых взяла? У нас в роду все как головёшки, а тут двое — как из шведского кино.
— В прадеда, тётя Зоя. Я вам фотографию десять раз показывала.
— Фотография, — протянул Марат, двоюродный брат Руслана, и подмигнул через стол. — Фотография — дело такое. Руслан, ты глянь на них. Ты вообще уверен, что участвовал?
Смех прокатился по столу тёплой, довольной волной. Евгения поставила салатник, выпрямилась и увидела лицо мужа — неподвижное, с прижатыми к скулам желваками. Он не смеялся. Он никогда в такие минуты не смеялся, но и не останавливал никого.
— Марат, у тебя рот не устал? — спросила она ровно.
— А что я такого сказал? Шучу же.
— Шути про свою жену.
— Про мою нечего шутить, моя вся в мать, — хохотнул Марат. — А твои — загадка природы.
Полина встала из-за стола, не доев, и тихо вышла. Вероника осталась, но опустила глаза в тарелку и сидела так, будто её в чём-то уличили при всех. Кирилл, старший, девятнадцатилетний, сжал вилку и посмотрел на отца в упор.
— Пап, скажи им.
— Что сказать?
— Что это не смешно.
— Взрослые разговаривают, — сказал Руслан. — Ешь.
Вечер дотянули до конца. Гости разъехались к одиннадцати, оставив после себя сдвинутые стулья, крошки и то особое ощущение разорённого дома, которое Евгения ненавидела больше всего. Василису уложили. Близнецы закрылись у себя наверху, и оттуда доносились редкие, приглушённые голоса.
Руслан стоял посреди гостиной, засунув руки в карманы, и раскачивался с пятки на носок.
— Красиво сидели, — сказал он.
— Ты доволен? — Евгения собирала тарелки в стопку, аккуратно, одну на другую. — Твой брат пятнадцать лет пережёвывает одну и ту же кость, а ты сидишь и киваешь.
— Он пошутил.
— Он пошутил при детях. При моих дочерях, которым пятнадцать лет и которым каждый раз объясняют за столом, что они у нас приблудные.
— Не передёргивай.
— Я не передёргиваю. Я повторяю то, что услышала.
Руслан прошёлся по комнате, взял со стола пустую рюмку, поставил обратно. Он всегда так делал, когда внутри у него накипало и требовало выхода — трогал вещи, переставлял, будто искал, за что зацепиться.
— У меня в роду близнецов не было, — сказал он.
— Опять.
— Не было, Женя. Ни у деда, ни у отца, ни у дядьёв. Нигде.
— Зато у меня были. У моей бабушки была сестра-близнец. Прадед Тихон — светлый, ростом под два метра, глаза голубые. Я тебе и карточку показывала, и рассказывала, и в паспорте у меня девичья фамилия была его фамилия. Сколько раз ещё?
— Карточка — это бумажка.
— А твои подозрения — это что? — Евгения поставила стопку тарелок и повернулась к нему. — Доказательство?
— Это здравый смысл.
— Здравый смысл у тебя вылезает только когда рюмка в руке.
Он подошёл ближе. От него шёл жар — тот злой, сухой жар, который она за двадцать лет научилась чувствовать кожей, не глядя.
— Ты со мной аккуратнее, — сказал он тихо.
— А то что?
— А то договоримся.
— Мы двадцать лет договариваемся, Руслан. У меня уже мозоли на языке от этих договоров.
Наверху скрипнула дверь. Кто-то из девочек вышел на площадку и остановился, слушая. Евгения подняла голову, и шаги тут же отступили.
— Слышишь? — прошипела она. — Они слушают. Каждый раз. Пятнадцать лет подряд.
— Пусть слушают. Может, что полезное узнают.
— Что именно? Что их отец считает свою жену обманщицей, а их — чужим приплодом?
— Я этого не говорил.
— Ты это говоришь каждым своим молчанием за столом.
Руслан усмехнулся углом рта и пошёл к лестнице. На третьей ступеньке обернулся.
— Ты слишком много стала себе позволять, — сказал он. — Раньше ты была тише.
— Раньше я была глупее.
***
Евгения работала на биофабрике, где выращивали шмелиные семьи для тепличных хозяйств. Двенадцать лет подряд она приходила в цех к семи утра, проверяла ульи, следила за маточниками, считала выход рабочих особей и подписывала журналы. Работа тихая, кропотливая, требующая ровных рук и ровного характера. Дома ровного характера ей не оставляли.
У Руслана была своя камнерезная мастерская: столешницы, подоконники, памятники, распиловка гранита под заказ. Двадцать лет он строил это дело с нуля, и двадцать лет вся семья знала, что мастерская — главное, а всё остальное приложение к ней. Он приезжал домой в каменной пыли, вваливался в дом, скидывал куртку и ждал, что мир немедленно выстроится под него.
Утро понедельника началось с его голоса на весь второй этаж.
— Подъём! Вероника, Полина! Через двадцать минут выезжаем.
Из комнаты вышла Полина — заспанная, в растянутой толстовке, с наушниками на шее.
— Куда выезжаем?
— В цех. Плиту привезли, нужно кантовать и шаблоны размечать.
— Пап, у нас олимпиада в субботу. Отборочный тур. Мы третью неделю готовимся.
— Какая олимпиада?
— По информатике. Мы тебе говорили. Четыре раза.
— Значит, пятый раз говорю я, — Руслан сунул руки в карманы. — Собирайтесь.
В коридор вышла Вероника, встала рядом с сестрой. Они и вправду были на одно лицо: высокие, светлые, худые, с прямыми плечами и одинаково упрямым разворотом подбородка. На фоне отца — приземистого, тёмного, тяжёлого — они выглядели как гости из другого дома.
— Мы не поедем, — сказала Вероника.
— Что?
— Не поедем. Нам нужно доделать задачи. Там разбор алгоритмов, это не то, что можно «потом».
— В моём доме «не поедем» не говорят.
— Тогда мы говорим «нет», — Полина пожала плечами. — Так лучше звучит?
Руслан шагнул к ней, и Евгения, поднимавшаяся по лестнице с корзиной белья, поставила корзину на ступеньку.
— Руслан.
— Не лезь.
— Это мои дети.
— Вот именно, — сказал он и повернулся к ней всем телом. — Вот именно, Женя. Твои. Это ты очень точно сейчас сказала.
Полина побледнела. Вероника взяла сестру за рукав и потянула назад, в комнату.
— Ты слышала? — сказала она громко, специально, чтобы услышали внизу. — Он опять.
— Закройте дверь, девочки, — попросила Евгения.
Дверь закрылась. Руслан спустился в гостиную, и она пошла за ним, чувствуя, как дрожат колени — не от страха, от накопленного за годы.
— Повтори, — сказала она.
— Что повторить?
— Что ты сказал на лестнице. При них. Повтори мне в лицо.
— Я сказал правду. Я двадцать лет живу с вопросом, на который ты мне не даёшь ответа.
— Я давала тебе ответ тысячу раз! Я родила тебе четверых! Я не то что не изменяла — я, кроме тебя, вообще ни с кем не была! Ни до, ни после!
— Так все говорят.
— Кто «все»? — Евгения встала перед ним. — Ты по себе людей меряешь, Руслан. Ты был гулякой до свадьбы, и ты не перестал им быть после. Думаешь, я не знала про твои командировки? Про звонки в десять вечера, когда ты уходил на крыльцо? Про женщину с базы в Клюквино, которой ты столешницу ставил бесплатно?
Он моргнул.
— Ты придумываешь.
— Я молчала. Восемь лет молчала, потому что у меня четверо. Я решила: пусть у них будет отец, пусть будет дом, пусть будет полная семья. А ты за эти восемь лет ни разу не подумал, что если я знаю и молчу — значит, я тебя не предаю.
— Это другой разговор.
— Это тот же самый разговор! Ты не веришь в мою верность, потому что не веришь в свою!
Руслан упёрся ладонями в спинку стула. Пальцы у него были широкие, с въевшейся каменной пылью под ногтями.
— Я хочу тест, — сказал он.
Евгения замолчала. В гостиной было очень тихо, только наверху негромко работала какая-то музыка — Вероника включила, чтобы заглушить.
— Что?
— Тест ДНК. Я хочу знать. Двадцать лет хватит.
— Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?
— Прекрасно понимаю. Или тест — или разводимся, и ты идёшь на все четыре стороны. Дом мой, оформлен на меня, мастерская моя. Выбирай.
Она посмотрела на него внимательно, будто сверяла его лицо с каким-то другим лицом, которое помнила по свадебной фотографии.
— Значит, дети не твои? — уже злясь, спросила она мужа. — Хорошо. Но если они твои, ты уйдёшь из дома!
— Что?
— Ты слышал. Я согласна на тест. На любой, в любой лаборатории, хоть в трёх сразу. Но условие ставлю я. Если результат покажет, что они твои — ты собираешь вещи и уходишь. Из этого дома, из этой семьи, из их жизни.
Руслан засмеялся коротко, недоверчиво.
— Ты блефуешь.
— Проверь.
— Женя, ты в своём уме? Куда ты денешься с четырьмя?
— Это уже моя забота.
— Ты через месяц прибежишь.
— Возможно. Но условие остаётся. Тест — и ты уходишь. Не хочешь — не надо. Живи дальше со своим вопросом, только больше при детях его не произноси.
Он смотрел на неё долго. Она видела, как он прикидывает, взвешивает, как в голове у него складываются гири: с одной стороны — дом, привычка, четверо детей; с другой — пятнадцать лет зудящего подозрения, которое он расчёсывал до крови.
— Хорошо, — сказал он. — Договорились. Только ты потом не переиграешь.
— Я не переигрываю. Это ты у нас мастер условий.
***
Лабораторию он выбрал сам — в районном центре, в сорока минутах езды. Записался на субботу, на девять утра. На ту самую субботу, когда у близнецов был отборочный тур олимпиады.
— Перенеси, — сказала Евгения.
— Не буду.
— Руслан, у них тур.
— Ничего, отборочных много, а отец один.
— Вот в этом ты как раз не уверен, — сказала она, и он промолчал.
Девочки вышли к машине в семь утра. Обе в чёрном, обе с прямыми спинами и совершенно одинаковыми пустыми лицами. Сели назад, надели наушники. За всю дорогу не сказали ни слова.
— Может, поговорим? — не выдержал Руслан на середине пути.
Тишина.
— Я с вами разговариваю.
Вероника вытащила один наушник.
— Ты что-то сказал?
— Я спрашиваю, будем разговаривать?
— О чём?
— Хоть о чём.
— Нам не о чем, — она вставила наушник обратно.
В лаборатории было светло и буднично. Приятная сотрудница в голубом халате объяснила процедуру, выдала бланки. Руслан заполнял их размашисто, с нажимом.
— Кто первый? — спросила сотрудница.
— Я, — сказала Полина.
Она села, открыла рот, дала провести палочкой по внутренней стороне щеки. Потом встала и отошла к стене. Вероника проделала то же самое, молча.
— Отец? — позвала сотрудница.
Руслан сел. Пока у него брали мазок, обе девочки смотрели на него в упор — не с обидой, не со злостью, а с тем ровным, взрослым безразличием, каким смотрят на предмет мебели, который скоро вынесут.
В коридоре Полина сказала — впервые за всё утро:
— Результат через семь дней?
— Да, — ответила сотрудница.
— Спасибо.
И вышла первой.
Домой ехали так же молча. У самых ворот Руслан не выдержал:
— Вы чего как на похоронах? Ничего же не случилось.
Вероника вышла, придержала дверь и наклонилась к салону.
— Случилось, — сказала она. — Просто ты этого ещё не понял.
Неделя тянулась вязко. Руслан почти не бывал дома — уезжал в шесть, возвращался в десять, весь в каменной пыли, ел в одиночестве и ложился. Евгения ходила на смены, считала маточники, подписывала журналы, а вечерами, уложив Василису, сидела в комнате девочек.
— Мам, а если он скажет, что лаборатория подделала? — спросила Полина.
— Скажет.
— И что тогда?
— Ничего. Это его дело — верить или нет. Моё дело — вас вытащить.
— Откуда?
— Из этого дома, — сказала Евгения. — Или его из него.
В четверг вечером с ней сел говорить Кирилл. Он приехал из общежития на выходные, бросил сумку в прихожей и сразу поднялся к ней.
— Мне Вероника написала. Это правда?
— Правда.
— Он реально потащил их сдавать слюну?
— Реально.
Кирилл сел на край кровати, провёл ладонями по коленям.
— Я думал, он просто вредный. Дурак упёртый. А это не вредность.
— Нет.
— Это подлость, — сказал он. — Он их пятнадцать лет мариновал. Помнишь, он мне на четырнадцать лет мотоцикл притащил? А им тогда что? Им — «денег нет, перебьются». Я тогда обрадовался и даже не подумал. А сейчас думаю.
— Ты был ребёнок.
— Я был любимчик, — жёстко сказал Кирилл. — Это разные роли, мам. Меня он любил, потому что я на него похож. Меня любили за морду лица. А их — не любили за морду лица. Понимаешь?
Евгения кивнула.
— И что будет, когда придёт бумага?
— Он придёт домой королём, — сказала она. — Он будет уверен, что всё закончилось, и потребует накрыть на стол.
— А ты?
— А я выполню своё условие.
Кирилл поднял голову.
— Ты серьёзно.
— Абсолютно.
— Он не поверит.
— Это уже не моя проблема.
***
Бумагу выдали в пятницу. Руслан приехал домой в семь вечера, и Евгения услышала его ещё от ворот — по тому, как хлопнула дверца машины, как загремел замок, как он пошёл через прихожую, не сбавляя шага.
— Женя! Женя, иди сюда!
Она вышла из комнаты. Он стоял посреди гостиной, держа в руке плотный лист с печатью, и лицо у него было такое, какого она не видела лет десять — расправленное, торжествующее, почти молодое.
— Девяносто девять и девять, — сказал он. — Слышишь? Девяносто девять целых, девять десятых. Мои. Обе мои.
— Я знаю.
— Ты не понимаешь, что это значит! Всё! Вопрос закрыт! Больше никаких разговоров, никаких Маратов, никаких тёть Зой с их языками! Я им завтра в лицо этой бумагой помашу!
— Ты рад.
— Конечно, я рад! — он шагнул к ней, и она не отступила. — Женя, ну всё же хорошо. Всё нормально. Я был неправ, ладно. Бывает. Давай так: в воскресенье шашлык, я мясо возьму, позовём наших…
— Никого мы звать не будем.
— Почему?
— Потому что я подаю на развод.
Руслан замер. Лист в его руке дрогнул.
— Что?
— Заявление готово. Юрист всё сделала во вторник. В понедельник отнесу.
— Ты рехнулась? Женя, тест положительный! Всё же выяснилось!
— Именно, — сказала она. — Всё выяснилось.
— Что выяснилось?!
— Что ты пятнадцать лет считал меня обманщицей без единого повода. Не из-за чьих-то слов — слова были только спичкой. Из-за себя. Ты мерил меня своей меркой, Руслан. Ты гулял до свадьбы, гулял в командировках, и тебе было проще думать, что и я такая же, чем признать, что я другая.
— Я не гулял…
— Клюквино, — сказала она, и он замолчал. — Столешница. Апрель, шестого числа, ты вернулся в четыре утра.
Он потёр ладонью шею.
— Это дело давнее.
— Оно давнее. И я его давно проглотила. А ты за то же самое время сделал из наших дочерей подозреваемых.
— Да я же их кормил! Одевал! Они в этом доме живут!
— Ты им кухню предоставлял и вычитал карманные деньги. Ты их за стол сажал и разрешал родне при них шутить. Ты пятнадцать лет делил детей на своих и чужих в собственной гостиной — и думал, что никто не считает.
Руслан наконец положил бумагу на стол. Ровно, лицевой стороной вверх, как козырь, который больше ничего не бьёт.
— Хорошо, — сказал он. — Я был резковат. Я признаю. Но разводиться-то зачем?
— Затем, что мы договаривались. Тест — и ты уходишь.
— Это был разговор на нервах!
— Это было условие, — сказала Евгения. — Ты его принял. Ты мог отказаться. Тебе предлагали. Ты сказал: «Договорились».
— Я думал, ты не серьёзно.
— Ты всегда так думаешь.
На лестнице стояли Вероника и Полина. Они спустились одновременно, встали по обе стороны от матери.
— Пап, — сказала Вероника.
— Что?
— Мы завтра подаём документы. На смену фамилии. Будем на материнскую.
Руслан дёрнулся, как от щелчка по лицу.
— Что ты сказала?
— На материнскую, — повторила Полина. — Мы уже узнали, как это делается в пятнадцать. С согласия матери и через опеку.
— Это мой позор на весь район!
— Это наш выбор, — сказала Вероника.
— Я ваш отец!
— Ты доказал, что ты биологический отец, — Полина показала подбородком на лист, лежащий на столе. — Бумажку получил? Вот она. Больше у тебя ничего нет. Отца у нас нет с тех пор, как ты повёз нас слюну сдавать.
— Я хотел спокойствия!
— Ты хотел, чтобы мы оправдались за то, что родились светлыми, — сказала Вероника. — Мы не обязаны были. И мама не обязана была.
В прихожей скрипнула дверь: вошёл Кирилл. Он слышал всё, стоя на крыльце.
— Сын, — обернулся к нему Руслан. — Хоть ты им скажи.
— Что сказать, пап?
— Что я нормально поступил! Что мужик имеет право знать!
— Имеет, — сказал Кирилл. — Если есть за что зацепиться. А ты зацепился за дядю Марата с его языком. Ты мамину жизнь двадцать лет на весы клал, а гирьки брал из своего кармана. Это, пап, не право. Это подлость.
— Ты кого сейчас позоришь?
— Тебе стыдно должно быть.
— Ты мне не судья!
— Я тебе не судья, — согласился Кирилл. — Я тебе сын. Был.
Руслан огляделся. Четыре пары глаз — жена, две дочери, старший сын. Из кухни выглянула Василиса, семилетняя, сонная, в пижаме с зайцами, и тут же спряталась обратно.
— То есть я один виноват, — сказал он.
— Ты не один, — сказала Евгения. — Виноваты ещё те, кто подначивал. Но подпись под требованием теста поставил ты.
— Это дом мой.
— Твой? Уйдёшь ты, а не мы, и дом останется детям — это уже вопрос к юристу. Я не претендую на мастерскую, Руслан. Мне не нужны твои плиты и памятники. Мне нужно, чтобы мои девочки перестали за завтраком проверять, каким лицом ты на них смотришь.
Он взял со стола лист, сложил вчетверо и сунул во внутренний карман. Медленно, будто прятал не бумагу, а поражение.
— Ты пожалеешь, — начал он.
— Не начинай, — оборвала Евгения. — Этого текста я наслушалась.
***
Квартиру он снял через десять дней — двушку в старом доме у объездной, с продавленным диваном и шкафом, который не закрывался. Вещи перевёз за один рейс. Утром в понедельник открыл мастерскую, отпилил две столешницы, накричал на распильщика, потом сел в машину и начал звонить.
Первым был Марат.
— Доволен? — сказал Руслан вместо приветствия.
— Ты чего?
— Ты чего пятнадцать лет за столом языком молол? «Ты уверен, что участвовал», «загадка природы». Тебя кто просил?
— Слушай, я шутил.
— Шутил он. А я из-за твоих шуток без дома.
— Руслан, ты сам решил тест делать. Я тебе за руку держал?
— Ты мне в уши лил!
— В уши тебе сорок лет льют, — сказал Марат. — А делаешь ты только то, что сам хочешь. Ты бы без меня придумал. Ты ещё в больнице, когда их привезли, стоял и шептал, на кого похожи. Я помню.
— Всё, — сказал Руслан. — Разговор окончен.
Второй звонок был тёте Зое.
— Ой, Русланчик, я уж слышала, — запела она. — Ну что ты, ну помиритесь.
— Тётя Зоя, вы мне двадцать лет одно и то же говорили. «Не в тебя, не в тебя». Вы понимаете, что вы наделали?
— Так я же любя.
— Любя, — повторил он. — Я теперь на диване сплю из-за вашей любви.
— А я при чём? Женька твоя гордая стала, вот и всё. Раньше слова поперёк не говорила.
— Раньше, — сказал он и отключился.
Вечером он набрал Кирилла. Тот взял на пятом гудке.
— Слушаю.
— Приедешь в выходные?
— Зачем?
— Я отец тебе или кто?
— Ты в курсе, что ты этим вопросом весь дом уже развалил? — спросил Кирилл.
Руслан перехватил руль свободной рукой.
— Ты меня предал.
— Как?
— Ты встал на её сторону. Ты, мой сын, единственный, кто на меня похож! Я тебя растил! Я тебе всё давал!
— Мне давал, — согласился Кирилл. — А им — не давал. И вот за это я и встал.
— Они тебе кто? Сёстры. И я тебе кто? Отец.
— Вот поэтому я с тобой ещё разговариваю, — сказал Кирилл. — Хотя, честно, не знаю зачем.
— Отлично, — Руслан задохнулся от злости. — Прекрасно. Все хороши. Один я плохой. Я двадцать лет пахал, дом построил, четверых поднял…
— Ты не поднял, — перебил Кирилл. — Ты содержал.
Он положил трубку.
Руслан сидел в машине у своего подъезда и долго не выходил. Он всё ещё не мог уложить в голове простую вещь: он ведь победил. Бумага у него. Девяносто девять и девять. Он был прав в главном — то есть не прав, но выяснил же, снял вопрос, закрыл тему. А получил пустую двушку, шкаф без дверцы и четверых детей, из которых двое меняют фамилию, один не берёт трубку, а младшая при встрече прячется за юбку матери.
Он набрал жену. Она ответила сразу, спокойно.
— Слушаю.
— Женя. Ну давай нормально поговорим.
— Говори.
— Какого чёрта ты выкобениваешься? Ну тест же мой! Дети мои! Это всё, чего я хотел!
— Именно, Руслан, — сказала она. — Это всё, чего ты хотел. Не чтобы они выросли нормальными. Не чтобы они тебя любили. Не чтобы я ночами не сидела с ними, объясняя, почему папа Кириллу мотоцикл, а им — кукиш. Ты хотел бумажку. Ты её получил. Носи.
— Я ошибался!
— Пятнадцать лет ошибался. Это уже не ошибка, это профессия.
— Женя, я же не чужой!
— Ты чужой моим дочерям. Ты сам это сделал, своими руками.
— И что мне теперь, повеситься?
— Жить, — сказала она. — Только не рядом с нами.
Он слушал короткие гудки и чувствовал, как в нём медленно, тяжело поворачивается злость — на брата, на тётку, на юриста, на лабораторию, на сына, на жену, на весь порядок вещей, при котором мужик, оказавшийся правым, остаётся ни с чем.
А в доме на Ольховой в это время было тихо. Василиса спала. Близнецы сидели за одним ноутбуком и вполголоса спорили о задаче — завтра был перенесённый тур, и его они пропускать не собирались. Кирилл возился в прихожей, прилаживая новую ручку к двери.
Евгения стояла у стола и перебирала документы: свидетельство о браке, свидетельства о рождении, бумаги на дом, справку с работы. Ей было сорок три года, у неё было четверо детей, одна зарплата, дом, оформленный на мужа, и впервые за двадцать лет — никакого чужого взгляда, ощупывающего её дочерей на предмет сходства.
— Мам, — окликнула сверху Вероника. — Ты нормально?
— Нормально. Даже слишком.
— Не жалеешь?
— Нет, — сказала Евгения. — Я двадцать лет ждала, когда это закончится. Оно закончилось.
— А дальше что?
— А дальше разберёмся.
В дверь позвонили.
Кирилл открыл, придерживая непривинченную ручку. На крыльце стояла незнакомая женщина лет сорока в тёмном пальто, а за её плечом — парень лет шестнадцати: коренастый, темноволосый, с тяжёлым взглядом исподлобья. Таким тяжёлым и таким знакомым, что Кирилл сначала не поверил.
— Здравствуйте, — сказала женщина. — Евгения Павловна дома?
— Дома. Вы кто?
— Я по поводу вашего дома, — ответила она и посмотрела ему прямо в глаза. — И по поводу вашего отца. Он ведь вам не всё рассказал, да?
