Часть первая. Юбилей
Банкетный зал сняли на двадцать восемь человек, а пришло сорок — Виктор Степанович любил, когда тесно и шумно. Он стоял у торца длинного стола, держал бокал двумя пальцами и ждал тишины. Тишина наступила не сразу, и это его раздражало.
— Сядьте все, — сказал он. — Я говорить буду.
Его сын Андрей сидел с краю, рядом с Ниной, и заранее знал, чем закончится речь. Он знал это так же твёрдо, как знал размер своей обуви. Нина под столом накрыла его руку своей.
— Шестьдесят лет, — начал Виктор Степанович. — Жизнь прожита, итоги видны. Итоги у мужчины какие? Дети. Вот я смотрю на свою Лену и понимаю: не зря.
Дочь Лена улыбнулась и поправила волосы. По правую руку от неё сидел Олег — крупный, спокойный, в хорошем пиджаке. Двое детей, Кирилл и Соня, ковыряли вилками салат и ждали десерт.
— Лена у меня с головой, — продолжал отец. — Муж — человек серьёзный. Дом, машина, дети в частной школе. Вот это результат. Вот это я понимаю.
— Пап, ну хватит, — засмеялась Лена. — Неудобно.
— Удобно, — отрезал он. — Я правду говорю. А теперь про второго.
Андрей опустил взгляд в тарелку. Нина почувствовала, как напряглась его рука.
— Сын у меня есть, Андрей, — сказал Виктор Степанович громко. — Сорок лет почти. Делает игрушечные домики. Макеты, как он это называет. Музеям, выставкам. Клеит картонки и гордится.
За столом кто-то хмыкнул. Кто-то сделал вид, что занят рыбой.
— Отец, сегодня твой праздник, — ровно сказал Андрей. — Давай без итогов по мне.
— А что, я вру? — Виктор Степанович повернулся всем корпусом. — Квартира у тебя съёмная. Машина — десять лет ей. Детей нет. Жена — тоже по картонкам специалист.
— Нина делает рельефные книги и макеты для незрячих детей, — пояснил Андрей. — Она за это медаль на выставке взяла. В сентябре.
— Медаль, — повторил отец с удовольствием. — Медаль в холодильник положи. Зимой пригодится.
Нина выпрямилась. Ей хотелось ответить резко, но она помнила: тут её слово будет стоить втрое дешевле.
— Виктор Степанович, — произнесла она спокойно, — с юбилеем ВАС. Пусть у ВАС будет много поводов для гордости. Разных.
— Уже есть повод, — он кивнул на Лену. — Один, зато надёжный.
Лена поднялась с бокалом и посмотрела на брата почти ласково.
— Андрюш, ты не обижайся. Папа резкий, но по делу. Ты просто выбрал занятие для души. А для семьи надо выбирать занятие для денег.
— Верно у меня занятие для души, а работа это вторая семья.— сказал Андрей. — Просто семья у меня не такая шумная.
— Ты посмотри на Олега, — вмешался отец. — Человек с нуля поднялся. Склады, логистика, двадцать человек в подчинении. А ты клей нюхаешь.
Олег поморщился и поставил бокал.
— Виктор Степанович, давайте не будем.
— Вот видишь, — торжествующе сказал отец. — Даже он тебя жалеет.
Андрей встал. Нина подумала, что сейчас будет крик, но он только застегнул пиджак.
— Поздравляю, отец, — сказал он. — Живи долго. Подарок на подоконнике, в деревянной коробке.
— Что там, домик? — усмехнулся Виктор Степанович.
— Там твой дом. Тот, в Кольцовке, где ты вырос. Я по фотографиям делал, полгода. С крыльцом, с колодцем, с рябиной у забора.
За столом стало тихо. Виктор Степанович взял коробку, открыл, долго смотрел внутрь. Потом закрыл крышку и поставил на стул.
— Картонка, — сказал он. — Ну спасибо.
Они с Ниной ушли через двадцать минут. В лифте Нина прижалась плечом к мужу.
— Он видел, — сказала она. — Он всё видел, Андрей. Просто не умеет по-другому.
— Он умеет, — ответил Андрей. — Он с Леной умеет. А со мной не хочет.
Часть вторая. Квартира деда
У Нины дома была своя песня, только слова другие. Пела её мать, Людмила Аркадьевна, и припев не менялся уже четвёртый год.
— Ниночка, ты когда к деду поедешь? — спросила она по телефону в четверг. — Он про тебя спрашивал.
— В субботу, — ответила Нина. — Я ему лекарства заказала и рельефный календарь сделала, у него зрение садится.
— Календарь, — вздохнула мать. — Ты бы лучше денег привезла. Юля вон ему ремонт делает в ванной.
— Юля ему ремонт делает или квартиру готовит к продаже?
— Что ты выдумываешь! — голос матери взлетел. — Юля о нём заботится. В отличие от некоторых.
Нина слышала этот разговор столько раз, что могла подсказывать реплики.
— Мам, я приезжаю два раза в неделю четыре года. Я вожу его в поликлинику. Я меняю ему батарейки в слуховом аппарате.
— А толку? — сказала Людмила Аркадьевна. — Ты приезжаешь с пустыми руками и сидишь. Юля приезжает с деньгами.
— С его же деньгами, мам. Он ей карточку отдал.
— Ты считать чужое научилась, — обиделась мать. — Знаешь что, дочь. Я поговорю с дедом. Скажу ему, чтобы он всё оформил на Юлю. Целиком. И трёшку, и дачу.
— Говори.
— Тебе не страшно? — мать явно ждала другого. — Ты останешься ни с чем. С этими своими книжечками для слепых. Твой Андрей тебе ничего не заработает, у него отец такой же.
— Мам, ты сейчас про людей говоришь или про мебель?
— Я про жизнь говорю! — отрезала Людмила Аркадьевна. — Юля правильно устроилась. Мужа нет — зато квартира будет. А ты замуж вышла за макетчика.
Нина положила трубку и села в коридоре, прислонившись затылком к стене. Андрей вышел из комнаты, сел рядом, ничего не спросил.
— Опять квартира, — сказала она.
— Пусть отписывает, — сказал Андрей. — Нам не надо.
— Я не из-за квартиры. Я из-за деда. Он же всё понимает. Он мне в прошлый раз сказал: Нинка, я как разменная монета у вас лежу.
— Он так сказал?
— Слово в слово.
Андрей помолчал.
— Знаешь, что я сделаю? — сказал он. — Я ему сделаю макет их дома в Патрушево. Он про него всё время рассказывает. С сараем, с яблонями, с голубятней.
— Он расплачется.
— Пусть плачет. Это полезнее, чем ремонт в ванной.
В субботу они поехали к деду вдвоём. Пётр Ильич встретил их в коридоре, в тёплой жилетке, опираясь на палку.
— Пришли, — сказал он. — А я ждал.
— Здравствуйте, Пётр Ильич, — Андрей пожал ему руку. — ВАМ привет от моего отца, он ВАС помнит по рыбалке.
— Помню, помню. Сердитый он у ТЕБЯ.
— Есть немного.
Они сидели втроём в большой комнате, и дед рассказывал, как в шестьдесят восьмом году строил голубятню. Андрей записывал размеры в блокнот, а Нина вставляла в разговор всякие мелочи, чтобы дед не сбивался.
— Юлька вчера приходила, — вдруг сказал Пётр Ильич. — Мужика привела. Тот ходил, стены простукивал. Спрашивал, какой год постройки.
— Риелтор? — уточнила Нина.
— А кто ж ещё. Я не глухой, я просто вид делаю.
— И что ты сказал?
— Ничего не сказал. — Дед усмехнулся и постучал палкой по полу. — Я старый, но я не дурак. Я своё слово скажу, когда надо будет.
Часть третья. Полоса
Беда началась с того, что заказчик, для которого Андрей девять месяцев делал макет квартала конца девятнадцатого века, внезапно перестал отвечать на звонки. Потом ответил юрист. Потом стало понятно, что денег не будет.
— Как не будет? — Нина смотрела на мужа. — У тебя договор.
— Договор есть, — сказал Андрей. — Компании больше нет. Они закрылись и перерегистрировались. Мне сказали: судитесь с пустым местом.
— Сколько там было?
— Восемьсот сорок. И ещё я сто двадцать своих вложил в материалы.
Они сидели на полу мастерской, между стеллажами. Мастерская была арендованной, двадцать восемь квадратов в подвале бывшего комбината, с низким потолком и железной дверью.
— Ладно, — сказала Нина. — Не первый раз.
— Первый, Нина. Таких сумм у нас не срывалось.
Через две недели у соседей сверху лопнул стояк, и вода за ночь прошла по перекрытию вниз. Утром Андрей открыл железную дверь и увидел, что макет старого вокзала — заказ областного музея, сдача через восемнадцать дней — стоит в луже, а картон и гипс разбухли, как тесто.
Он позвонил Нине. Голос у него был чужой.
— Всё, — сказал он. — Вокзал утонул.
— Я еду.
Она приехала через сорок минут, в рабочем комбинезоне, с двумя рулонами полиэтилена и тепловой пушкой, которую заняла у соседа по этажу.
— Так, — сказала она, оглядев подвал. — Спасать будем нижний ярус. Верх переделываем. Восемнадцать дней — это триста сорок часов, если спать по пять.
— Нина, это нереально.
— Реально. Я беру фасады и мелочёвку, ты — конструктив и кровлю. Резку закажем на стороне, я договорюсь с рассрочкой.
Андрей посмотрел на неё.
— У тебя своя сдача через месяц. Тактильные книги для интерната.
— Значит, буду спать по четыре, — сказала Нина. — Не спорь. Мы не имеем права сорвать музей. Тебя потом никто не возьмёт.
Они работали восемнадцать дней почти без выходных. Ели на верстаке, спали в мастерской по очереди на матрасе. Нина резала пальцы о скальпель и заклеивала их лейкопластырем прямо поверх пластыря.
На девятый день позвонил Виктор Степанович.
— Ты как? — спросил он без приветствия.
— Работаю, — сказал Андрей. — У меня подтопило мастерскую.
— Естественно, — сказал отец. — Подвал, картон, вода. Логично. Я тебе говорил: иди к Олегу на склады, будешь человеком.
— Отец, я сейчас не могу говорить.
— Ты никогда не можешь. Лена вчера дом достроила, второй этаж закрыли. Приезжайте смотреть, если не стыдно.
— Приедем, — сказал Андрей и положил трубку.
На двенадцатый день позвонила Людмила Аркадьевна и говорила семь минут подряд.
— Нина, дед плох, а тебя нет. Юля у него три раза на неделе. Я предупреждаю: я с ним поговорю. Всё уйдёт Юле. Ты потом не приходи ко мне жаловаться.
— Мам, я сдаю музей, — сказала Нина. — Я приеду в воскресенье, привезу деду небулайзер.
— Небулайзер! — фыркнула мать. — Юля ему стиральную машину купила.
— На его карточку.
— Опять ты за своё!
Они сдали вокзал за сутки до срока. Куратор музея, Ольга Вадимовна, обошла макет три раза и остановилась у платформы, где стояли фигурки в двенадцать миллиметров ростом.
— Это что у ВАС? — спросила она. — Женщина с корзиной и мальчик?
— Это с архивной фотографии тысяча девятьсот второго года, — сказал Андрей. — Я её увеличивал, там видно корзину.
— И ВЫ это сделали после потопа за восемнадцать дней?
— Мы вдвоём, — сказала Нина. — Я делала фасады.
Ольга Вадимовна достала телефон.
— У меня к ВАМ разговор. Осенью объявляют конкурс на постоянную экспозицию нового корпуса. Там обязательное условие — доступная часть: рельефные планы, тактильные модели, подписи шрифтом Брайля. У нас в области никто это не тянет. Подавайтесь.
— У нас нет ни рубля, — честно сказал Андрей.
— У ВАС есть вокзал, — ответила она. — И женщина с корзиной.
Часть четвёртая. Кто на высоте
Заявку они готовили полтора месяца. Считали, спорили, переделывали по ночам, брали займ под небольшой процент у знакомого мастера по литью.
В ноябре Лена позвала всех на новоселье во второй этаж дома. Стол накрыли длинный, вина купили много, Виктор Степанович был в центре и в ударе.
— Вот, — сказал он, обводя рукой потолок. — Видишь, Андрей? Это результат.
— Красиво, — сказал Андрей. — Лена, поздравляю.
— Спасибо, Андрюш. — Лена сияла. — Мы ещё бассейн заложим весной. Олег говорит, к июлю закончим.
Олег в это время стоял у лестницы с телефоном и выглядел так, будто ждал автобус, который не придёт.
— А вы что? — спросила Лена. — Всё клеите?
— Подались на конкурс, — сказала Нина. — Новый корпус музея.
— И сколько там?
— Если выиграем — четыре с половиной миллиона на два года работы.
Лена подняла брови.
— А если не выиграете?
— Тогда будем работать дальше, — сказала Нина спокойно. — Мы уже проходили ноль.
— Ой, Нина, — Лена засмеялась. — ВЫ с Андреем как два подростка. Всё игра какая-то. У нас с Олегом стабильность. Я вообще не работаю четыре года, и знаете что? Это лучшее решение в моей жизни.
Виктор Степанович стукнул ладонью по столу.
— Вот! Слышал? Женщина дома, мужчина зарабатывает. Вот так живут нормальные люди.
Через восемь дней после новоселья Олег снял квартиру в центре и перевёз туда вещи. Ещё через три недели Лена получила извещение из суда.
Она позвонила Андрею в половине двенадцатого ночи.
— Он подал на развод, — сказала она без предисловий. — Ты представляешь? Он подал.
— Лена, погоди. Ты где?
— Дома. Он вещи забрал. Сказал, что четыре года живёт как в гостинице.
— А дом?
— В том и дело! — Голос у неё сорвался. — Дом оформлен на его мать. Машина — на фирму. Фирма — на его брата. У меня ничего нет, Андрюша. У меня даже стажа нет. Я четыре года не работала!
Андрей сидел на краю кровати. Нина включила лампу и села рядом.
— Лена, — сказал он. — Алименты будут. Двое детей — это треть дохода.
— Он покажет зарплату двадцать две тысячи! У него всё через брата идёт, я же знаю. Я сама смеялась, какой он умный.
— Ты юриста нашла?
— На что? — Она заплакала. — У меня на карте одиннадцать тысяч и кредитка.
— Завтра приеду. Привезу денег на юриста. Немного, но на консультацию и заявление хватит.
— Ты? — Лена замолчала. — Ты же сам…
— Сам, — согласился он. — Приеду в десять.
Он положил трубку. Нина смотрела на него.
— Едешь?
— Еду.
— Правильно, — сказала она. — Только давай сразу договоримся: помогаем детям. Не разговорам.
В ту же зиму рухнула и вторая конструкция. Юля привела к Петру Ильичу нотариуса и попросила подписать доверенность — «чтобы в поликлинику ходить без очереди и справки получать».
Дед доверенность подписал. А через шесть дней ему позвонили из управляющей компании и спросили, почему в квартире меняют счётчики без его заявки, и кто такая женщина, которая показывает документы на квартиру.
Пётр Ильич надел пиджак, взял палку и поехал к нотариусу сам. Он отменил доверенность и переписал завещание.
Юля приехала к нему вечером, злая.
— Дед, ты что творишь?
— Я творю у себя дома, — сказал Пётр Ильич. — А ты у меня в доме творила.
— Я о тебе забочусь!
— Ты мне стиральную машину с моей же карты купила и три раза мне об этом напомнила. — Он поднял палку и показал на дверь. — Иди, Юля. Ключ на тумбочке оставь.
— Ты один останешься! Нинка твоя к тебе не поедет, у неё музей! — крикнула она.
— Нинка мне голубятню сделала, — сказал дед. — Из дерева, с окошками. Стоит на серванте. А ты у меня спрашивала, какой год постройки.
Часть пятая. Через год
Конкурс они выиграли в феврале. В мае открыли мастерскую вдвое больше прежней — на втором этаже, с окнами под потолок и настоящей вытяжкой над участком резки. Наняли двоих: студента-модельщика и женщину, которая делала подписи шрифтом Брайля.
Пётр Ильич переехал к ним в июне, привёз два чемодана, палку и деревянную голубятню на серванте. Комнату ему отдали дальнюю, тихую.
— Нинка, — сказал он в первый вечер, — я вам мешать буду.
— Дед, ты нам будешь тестировать макеты, — ответила Нина. — У тебя зрение минус, ты у нас главный приёмщик. Если ты пальцем узнал здание — значит, сделано правильно.
— Это работа? — уважительно спросил дед.
— Это самая важная работа.
Людмила Аркадьевна позвонила дочери в августе, и голос у неё был другой — тихий, осторожный.
— Ниночка. Как дед?
— Хорошо. Давление в норме, ест с аппетитом.
— Он… про меня спрашивает?
— Нет. Но ты приезжай. Он не злопамятный, он просто устал быть разменной монетой.
— Юля с ним не разговаривает, — сказала мать. — И со мной тоже. Она считает, что это я всё испортила.
— А ты как считаешь?
Пауза была длинной.
— Я считала, что делаю как лучше, — сказала Людмила Аркадьевна. — Я думала, у Юльки жизнь не сложилась, ей надо помочь. А у тебя муж, ты вытянешь.
— Мы вытянули. Только не благодаря тебе.
Виктор Степанович пришёл в мастерскую в сентябре, сам, без звонка. Поднялся на второй этаж, встал в дверях и долго смотрел на центральный стол, где собирали макет площади с фонтаном.
— Тут у тебя, оказывается, цех, — пробубнил он.
— Мастерская, — поправил Андрей. — Проходи.
Отец прошёл, тронул пальцем гипсовую отливку, отдёрнул руку.
— Не сломаю?
— Не сломаешь. Это литьё, оно крепкое.
Он походил между столами, остановился у стенда, где лежали рельефные книги Нины — с выпуклыми контурами зданий и мелкими подписями точками.
— Это для слепых?
— Для слабовидящих и незрячих, — сказала Нина. — Ребёнок проводит рукой и понимает, как выглядит город.
— И это покупают?
— Это заказывают музеи, школы и библиотеки. У нас план до конца следующего года расписан.
Виктор Степанович сел на табурет и положил руки на колени.
— Я к тебе по делу, Андрей, — сказал он. — По Лене.
— Слушаю.
— Она в аптеке работает, фасовщицей, посменно. Двенадцать часов на ногах. Алименты ей суд назначил — восемь тысяч на двоих, потому что у Олега справка о зарплате как у сторожа. Дом ей не достался. Она с детьми снимает двушку.
— Я знаю, — сказал Андрей. — Я деньги на юриста давал.
— Она говорила. — Отец потёр подбородок. — Ты бы взял её к себе. Хоть кем. Она аккуратная.
Андрей посмотрел на Нину. Нина едва заметно кивнула.
— Возьму, — сказал Андрей. — Учеником модельщика. Оклад небольшой, испытательный срок два месяца, график с девяти. Опоздания — минус премия. Никаких родственных скидок.
— Она же сестра тебе!
— Поэтому и говорю сразу. Чтобы потом не выяснять.
Виктор Степанович помолчал.
— Жёсткий ты стал.
— Ты меня этому научил, — ответил Андрей.
Отец поднялся, прошёлся ещё раз вдоль стола с фонтаном. Потом повернулся.
— Андрей. Я тебе тогда, на юбилее…
— Помню.
— Я дом из коробки не выбросил, — сказал Виктор Степанович быстро, словно боялся не договорить. — Он у меня в серванте стоит. Я его протираю.
— Хорошо, — сказал Андрей. — Он сухой тряпкой протирается, влажной нельзя. Рябина отойдёт.
— Понял. — Отец кашлянул. — Спасибо.
Он ушёл, забыв попрощаться, и с лестницы было слышно, как он идёт медленно, держась за перила.
Лена вышла на работу в понедельник. Первые две недели она молчала и путала клей, на третьей — попросила показать, как делают оконные переплёты. Через месяц она осталась вечером сама, без просьбы, доделывать карниз.
— Нина, — сказала она, когда они убирали инструмент. — ВЫ меня тогда, на новоселье, не осудили. Почему?
— Осудила, — честно ответила Нина. — А потом перестала. У ВАС двое детей, им не нужна моя оценка. Им нужны колготки и обеды.
— Я думала, у меня всё навсегда, — сказала Лена. — Дом, бассейн этот. Я папе рассказывала, он радовался.
— Он и сейчас радуется. Просто теперь тише.
В декабре в новом корпусе музея открыли экспозицию. Пётр Ильич пришёл в пиджаке и с палкой, встал у тактильного плана старого города и провёл ладонью по рельефу.
— Вот тут, — сказал он громко, на весь зал, — Заречье. Тут наш дом стоял. Я пальцем чувствую крыльцо.
Рядом мальчик лет девяти, в тёмных очках, водил руками по соседнему плану и смеялся, когда находил башню.
— Нина, — тихо сказал Андрей. — Смотри.
— Смотрю.
— У нас с тобой четыре года всё сыпалось.
— Не всё, — сказала Нина. — Мы с тобой не сыпались.
Она взяла мужа за руку. У них впереди был второй корпус, договор на три года, дед на серванте с голубятней и куча несделанных макетов.
И, если честно, это было только начало. 🛠️🏛️✨
