В тёмной кабине над зрительным залом Полина держала микрофон у губ и говорила ровно, тихо, в самые паузы между репликами актёров: «Она отступает к колонне. Свет становится синим». Незрячие зрители в наушниках видели спектакль её голосом — в этом состояла её работа, тифлокомментатор, человек, который рисует словами то, чего не показать.
Телефон на пульте вибрировал четырнадцатый раз подряд.
— «Он поднимает руку, но не касается её плеча», — договорила Полина и только тогда перевернула трубку.
Тамара Львовна. Восемь пропущенных, шесть сообщений, одно голосовое на минуту сорок.
***
— Я умирала, а ты трубку не брала, — сказала свекровь вместо приветствия.
— Я работала. У меня спектакль до половины десятого.
— Работала она. Слепым сказки рассказывает. Вот у соседки Ниночки дочь — та нотариус, а ты бормочешь в темноте за копейки.
— Тамара Львовна, что случилось? — Полина шла к троллейбусу и считала про себя до пяти.
— Давление. Сто пятьдесят на девяносто. Я лежу пластом.
— Скорую вызвали?
— Зачем скорая, если есть невестка? Привези куриного бульона, только не жирного, я жирное не переношу. И хлеб бездрожжевой, из пекарни на площади, а не картон из супермаркета.
— Через час буду.
— Через сорок минут. У меня сериал в десять, я после десяти не ем.
Полина отключилась и посмотрела на экран так, будто он был лично виноват.
Дома Кирилл сидел над распечатками — схемами холодильных контуров. Он намораживал лёд для арен: слои, температура плиты, соль, кристалл. Люди катались по его работе и не догадывались, что лёд — это инженерия, а не погода.
— Бульон, — сказала Полина, сбрасывая пальто. — Опять «умирала».
— Опять пластом лежит?
— Пластом. Пока я варила, она сходила в аптеку и обсудила с Ниночкой развод у актрисы из телевизора. Час двадцать по телефону, я слышала.
— Полин.
— Что «Полин»? Я тебе четвёртую весну подряд варю ей паровые котлеты. Я знаю её кардиолога лучше, чем свою маму.
— Она пожилой человек.
— Она бодрый человек с прекрасным аппетитом и характером старшины, — отрезала Полина. — Больной человек не таскает из магазина по десять килограммов, чтобы «не переплачивать в доставке».
Кирилл отложил распечатки.
— Я тоже вожу. Я тоже плачу коммуналку.
— Ты платишь, я вожу, а Руслан звонит из-под Мюнхена два раза в год и говорит: «Мамуль, береги себя». И это, представь, ценится выше.
— Он далеко.
— Он далеко удобно устроился, — сказала Полина. — «Далеко» — это профессия у некоторых.
***
Тамара Львовна встретила их в халате с бархатным воротом, свежая, с укладкой.
— Наконец-то. Бульон остыл, наверное.
— Он горячий.
— Значит, ошпарюсь. Ставь. Кирюша, у меня лампочка в коридоре моргает.
— Поменяю.
— И полку в ванной подтяни, шатается. И этот, счёт за воду, там что-то накрутили.
— Я оплатил в четверг.
— Всё равно накрутили. Они там все воры, — свекровь села, придвинула тарелку и вдруг подобрела. — Вы, дети, мои единственные. Кто ещё меня досмотрит? Руслан-то в Германии, у него своя жизнь, ипотека, кредиты эти их немецкие, ужас.
— У нас тоже ипотека, — заметила Полина.
— Ваша ипотека — три остановки от меня. Это не расстояние, это удобство, — Тамара Львовна повела ложкой. — Я не забываю, кто мне носит. Квартира — сыновьям пополам, по-честному. А дача — Кирюше. Я так решила. При тебе говорю, при свидетелях говорю: дача младшему.
— Мам, не надо про наследство.
— Надо. Я хочу, чтоб вы знали, за что стараетесь.
Полина промолчала. Фраза «за что стараетесь» повисла в комнате крючком, на который очень удобно вешать людей.
***
Дача была настоящей, не времянка: кирпичный дом с толстыми стенами, пятнадцать соток, яблони, которые сажал ещё покойный свёкор. Первые два года супруги вкладывали в неё всё, что не съедала ипотека.
Кирилл пробурил скважину — сорок два метра, чистая вода, гидроаккумулятор, зимний слив. Перебрал проводку, потому что старая была алюминиевой лапшой на скрутках. Поставил забор из профлиста по трём сторонам, ворота с приводом.
Полина сделала цветник. Английские розы — семь кустов, каждый по цене приличного пальто, выписанные из питомника, с укрытием на зиму, с подкормкой по графику. Она возилась с ними как с младенцами и разговаривала с ними вслух, потому что привыкла говорить вслух даже с тем, что не отвечает.
Ещё была зона отдыха: помост, навес, качели, гирлянда, мангал на кирпичном постаменте.
— Смотри, как получилось, — сказала она в прошлом августе, когда яблоки уже стучали по крыше навеса.
— Получилось, — кивнул Кирилл.
— Твоя мать сегодня заявила Ниночке, что «сынок с невесткой немножко помогли».
— Пусть говорит.
— Пусть. Но бойлер вешала «немножко» я, придерживая, пока ты сверлил.
— Полин, это будет наше. Она обещала.
— Обещала, — повторила Полина, и в слове было ровно столько веры, сколько бывает в квитанции без печати.
***
Конец мая выдался сухим и жарким. Кирилл перекрывал крышу бани — снял старый рубероид, укладывал битумную черепицу, ругался на гвозди, которые кончались быстрее, чем ряды.
Полина стояла на коленях у роз с ножницами и выщипывала сорняк.
Кроссовер подъехал к воротам в четверть первого. Серебристый, чистый, чужой. Из него вышли трое: мужчина в бледном пиджаке с планшетом, ещё один — в пуховом жилете, несмотря на жару, — и женщина в очках.
— Здравствуйте! — бодро сказал пиджак. — Мы на просмотр. Эдуард, агентство «Ключ-Регион».
— Просмотр чего? — Полина поднялась, отряхивая колени.
— Участка. Пятнадцать соток, дом кирпичный, скважина, баня. Всё по объявлению.
— Вы адресом ошиблись.
— Улица Луговая, семнадцать? — Эдуард развернул планшет. — Не ошибся. Собственник — Тимур Русланович.
Кирилл спускался с крыши так, что лестница скрипела.
— Повторите фамилию собственника.
— Я имён-отчеств не выдумываю, — Эдуард улыбнулся служебной улыбкой. — Тимур Русланович, документы на руках, всё чисто, договор дарения от марта. Продажа по доверенности, собственник за границей.
— Мой племянник, — очень медленно сказал Кирилл. — Двадцать два года. В Германии с рождения.
— Значит, ваш племянник, — согласился риелтор. — Прекрасно, родня. Проходить можно?
— Нельзя, — сказала Полина.
— Простите?
— Нельзя. Вы стоите на моей плитке. Я её укладывала.
Мужчина в жилете переступил с ноги на ногу.
— Мы что-то не то? — спросил он у риелтора.
— Всё то. Семейные нюансы, — отмахнулся Эдуард. — Люди пользовались, привыкли. Бывает.
— Дайте выписку, — потребовал Кирилл.
Эдуард поколебался и повернул экран. Кирилл читал, шевеля губами, и лицо у него становилось таким, каким бывает лёд перед трещиной.
— Второе марта, — произнёс он. — Дарение. Бабушка — внуку.
***
Полина набрала номер свекрови и включила громкую связь. Гудки шли долго.
— Да, деточка, — сладко отозвалась Тамара Львовна. — Вы там на воздухе? Как погодка?
— Погодка отличная, — сказала Полина. — К нам покупатели приехали.
Пауза длилась две секунды и стоила четырёх лет.
— Какие покупатели?
— По объявлению. Дача продаётся. Пять миллионов двести, торг уместен, «участок ухожен, вложено с душой». Формулировка ваша?
— Это… это недоразумение.
— Мам, — вмешался Кирилл. — Второе марта. Договор дарения на Тимура. Ты подписала?
— Я… — свекровь вдруг обрела голос. — А что такого?! Это моё имущество! Что хочу, то и делаю!
— Ты обещала дачу мне. При жене, при Ниночке, при всех.
— Мало ли что я говорила! Я мать, я имею право передумать!
— Ты не передумала, — сказал Кирилл. — Ты сделала тайком в марте и молчала до конца мая, пока я тебе крышу бани перекрывал.
— Тимурчику надо! — выкрикнула Тамара Львовна. — Ему на первый взнос не хватает, у них там жильё золотое! Руслан сказал: «Мам, помоги, ты же бабушка». А вы молодые, вы заработаете!
— Мы молодые, — повторила Полина. — Мы, значит, заработаем. А внук из Мюнхена — сиротка бесприданница.
— Не хами мне!
— Я не хамлю. Я комментирую то, что вижу, у меня работа такая.
— Дача моя была!
— Была, — сказал Кирилл. — Теперь она Тимура. Скважина сорок два метра — тоже его. Проводка — его. Забор — его. Розы, которые Полина зимой укрывала с фонариком на лбу, — его.
— Ну и что вы мне сделаете? — с вызовом спросила свекровь. — Я в своём праве!
— Ничего мы тебе не сделаем, — Кирилл смотрел на риелтора, который делал вид, что изучает яблоню. — Абсолютно ничего.
***
Он сбросил вызов и сунул телефон в карман.
— Эдуард, — сказал он. — У вас два часа.
— В смысле?
— В прямом. Мы вывозим своё имущество. Через два часа участок ваш, показывайте кому хотите.
— Позвольте, тут же…
— Тут же ничего. Дом — собственника. Земля — собственника. Всё, что не прикручено к дому намертво, куплено нами, чеки в облаке, платежи по картам, гарантийные талоны на мою фамилию, — Кирилл говорил очень спокойно, и от этого спокойствия покупатель в жилете отступил на шаг. — Хотите поспорить — вызывайте участкового, подождём.
— Не надо участкового, — быстро сказала женщина в очках.
Полина уже несла из дома садовые вилы и мешки.
— Помогай, — бросила она мужу.
Дальше два часа шли как хорошо смонтированное кино. Кирилл снял бойлер — восемьдесят литров, немецкий, повешенный им на анкера. Отсоединил насосную станцию с гидроаккумулятором, слил воду, замотал патрубки скотчем. Выкрутил светильники под навесом.
Вынес шуруповёрты, торцовочную пилу, сварочник, две канистры, генератор, компрессор. Скрутил гирлянду. Разобрал качели — они собирались на болты, он же их и собирал.
Полина копала розы. Она делала это профессионально — с комом, обрезав побеги, обмотав корни мешковиной, смочив, укладывая в вёдра.
— Женщина, ну вы же им навредите, — не выдержала покупательница.
— Им навредили второго марта, — не поднимая головы, сказала Полина. — Я их спасаю.
— Может, оставите пару кустиков? Мы бы ухаживали.
— Нет.
— Почему?
— Потому что они мои. Я их четыре года кормила, поила и укрывала лапником. Как и всю эту семью.
***
Мангал разбирать не стали — постамент был кирпичный. Кирилл забрал только решётку и чугунный казан.
Эдуард нервно ходил вдоль забора и звонил.
— Тимур Русланович, тут ситуация… Родственники демонтируют оборудование… Да, скважина остаётся, а насоса нет… Что значит «как так»? Так.
Он подошёл к Кириллу.
— Собственник просит оставить хотя бы насос. Говорит, вычтет из цены.
— Пусть вычтет.
— Он говорит, вы дядя.
— Я дядя, — согласился Кирилл, укладывая в багажник аккумуляторную болгарку. — И мой подарок племяннику — бесценный опыт. Пусть покупает насос. Хороший стоит как крыло от их немецкой машины.
— Он говорит, некрасиво.
— Красиво — это когда бабушке крышу перекрывают, а бабушка в марте подписывает бумаги, — вмешалась Полина. — Вот это очень красиво. Прямо картина маслом.
Эдуард отошёл.
В половине четвёртого машина осела на рессорах. Ворота Кирилл закрыл сам, аккуратно, и повесил замок — тот самый, который покупал.
— Ключ вам оставить? — спросил он риелтора.
— Оставьте.
— Держите. Он от моего замка, но замок пусть остаётся. Из уважения к яблоням.
Они выехали на трассу. Полина сидела с ведром роз в ногах и держала кусты, чтоб не заваливались.
— Ты как? — спросил Кирилл.
— Злая.
— И я.
— Знаешь, что противнее всего? Не деньги. Деньги — ладно, деньги наживём. Противно, что нас использовали как бесплатную бригаду и всё это время улыбались.
— Она позвонит вечером.
— Она позвонит завтра, — сказала Полина. — Сегодня будет держать паузу и репетировать давление.
***
Свекровь позвонила через сутки. Голос был слабый, с придыханием, отработанный годами.
— Кирюша… Мне плохо. Я всю ночь не спала. Привези суп, куриный, только не жирный.
Кирилл держал телефон одной рукой, второй крутил вентиль на распределительном узле — он был на арене, лёд готовили к детскому турниру.
— Суп?
— Суп. И хлеб бездрожжевой.
— Мам, тебе привезёт суп собственник имущества.
— Какой ещё собственник?
— Тимур Русланович. Ты ему подарила дачу — вот пусть и кормит. Он теперь богатый человек, у него пятнадцать соток и кирпичный дом.
— Он в Германии!
— Знаю. Через два часа лёту. Пусть прилетает с термосом.
— Ты издеваешься над матерью?
— Я излагаю схему, — сказал Кирилл. — Ты брату дачу отдала — вот у него и гостюй, он тебя пусть и веселит.
— Я к нему не поеду, у меня давление…
— А ко мне ты приезжала за супом? Нет, мам. Ты сидела и ждала. Мы возили. Теперь пусть возит тот, кому досталось.
— Так это же… это же внук! Ребёнок!
— Ребёнку двадцать два. Он продаёт участок, чтобы взять квартиру. Взрослее не бывает.
***
Они не бросили её — это было бы слишком просто и слишком похоже на неё.
Они выстроили режим, холодный и точный, как график заморозки плиты.
Звонок в среду вечером, звонок в воскресенье днём. Восемь минут, не больше. «Как самочувствие? Лекарства есть? Давление мерили?»
Продукты — заказ доставкой раз в неделю: крупы, курица, молочное, хлеб, яблоки. Никаких «сгоняй в пекарню на площади». Никаких паровых котлет, слепленных в одиннадцать вечера.
Коммуналку Кирилл оплачивал онлайн, пятнадцатого числа, с уведомлением.
— Ты жестокий, — сказала свекровь в третье воскресенье.
— Я исполнительный.
— Раньше вы приезжали.
— Раньше мы верили.
— Я же извинилась!
— Ты сказала: «Ну что вы, как маленькие». Это не извинение, мам. Это раздражение с ароматизатором.
— Мне лампочку некому поменять!
— Вызови электрика. Три тысячи выезд. Или попроси Тимура — он оплатит, у него теперь оборотные средства.
Полина слушала из соседней комнаты и молчала. Она перестала злиться вслух примерно на десятый день. Розы стояли в вёдрах на лоджии, обрезанные, замотанные, и она поливала их по расписанию, как медсестра в палате.
— Приживутся? — спросил Кирилл.
— Пять из семи — точно. Две под вопросом.
— Это лучше, чем с родственниками.
— С родственниками ноль из семи, — сказала Полина. — Так что розы — молодцы.
***
В середине июля дачу продали. Быстро, с дисконтом: покупатели, помятые сценой, требовали скидку за отсутствующее оборудование, и Эдуард выторговывал, как на базаре.
Тимур перевёл деньги себе и внёс первый взнос. Написал бабушке в мессенджере: «Спасибо, ты лучшая, обнимаю, приеду обязательно». Приложил стикер с сердечком.
Приехать он не приехал.
В августе Тамара Львовна слегла всерьёз. Давление подскочило по-настоящему, соседка Нина вызвала скорую, увезли в кардиологию, положили в палату на шестерых.
Оттуда она позвонила старшему сыну.
— Русланчик, сынок, я в больнице…
— Мам, у меня совещание через десять минут. Что случилось?
— Сердце. Мне бы сиделку, хоть на две недели. Или пусть Тимурка прилетит.
— Тимур переезжает. У него ремонт, кухню заказал, ему сейчас не до перелётов.
— Так он же на мои деньги квартиру взял!
— На свои, — спокойно поправил Руслан. — Ты подарила, он распорядился. Всё законно, ты сама хотела.
— Я хотела, чтоб вы были рядом!
— Мам, я в другой стране. У меня работа, ипотека, дети. Найми сиделку, там это копейки по нашим меркам.
— Копейки? У меня пенсия!
— Пусть Кирилл платит. Он рядом.
— Кирилл со мной почти не разговаривает! — крикнула Тамара Львовна, и вся палата обернулась.
— Ну а я-то тут при чём? — сказал Руслан. — Разбирайтесь сами. Мне пора.
***
Он положил трубку, а она осталась сидеть на кровати с телефоном в руке и с очень простой мыслью, которую до этого дня успешно от себя прятала.
Она отдала дачу, чтобы купить внимание любимого сына. Заплатила пятнадцатью сотками и кирпичным домом.
И осталась без обоих.
Кирилл приехал в больницу в четверг, привёз воду, кефир, зарядку для телефона и тапки.
— Посидишь? — спросила она.
— Двадцать минут. У меня смена.
— Русланчик обещал… — начала было она и запнулась.
— Что обещал?
— Ничего.
— Вот и хорошо, — сказал Кирилл. — Пусть обещает дальше, у него хорошо получается. Легко и без затрат.
— Ты злой стал.
— Я стал точный, — он поставил пакет на тумбочку. — Кефир до пятницы. Не пей просроченный.
Он ушёл, а она смотрела на дверь и понимала, что ей никто не хлопнул, не наорал, не устроил сцену. Хуже: с ней говорили вежливо, как с чужой соседкой по подъезду.
***
В октябре она пришла сама. Без звонка, в пальто, с двумя пакетами, из которых торчали батон и упаковка сахара — реквизит гостьи.
Открыла Полина.
— Здравствуйте.
— Здравствуй, деточка. Кирюша дома?
— Дома.
— Пустишь?
— Пущу, — сказала Полина и посторонилась.
Кирилл вышел в коридор, вытирая руки о полотенце. Он клеил пластиковую модель ледового комбайна — глупое хобби, которое его успокаивало.
— Что-то случилось?
— Случилось, — Тамара Львовна села на банкетку и стала возиться с сумкой. Достала прозрачный файл с бумагами. — Вот.
— Что это?
— Читай.
Кирилл читал долго. Полина стояла рядом, сложив руки, и видела, как у мужа дёргается щека.
— Ты оформила дарственную. На квартиру. На меня.
— Не завещание, — быстро сказала свекровь. — Завещание можно переписать, и вы будете сомневаться. Дарственную — нет. Уже зарегистрировано. Я вчера получила.
— А ты понимаешь, что это значит? — спросила Полина. — Юридически — квартира больше не ваша.
— Понимаю. Я не дура, я в МФЦ три часа сидела и всё выспросила.
— И где вы будете жить?
— Там же и буду, — Тамара Львовна пожала плечами. — Кирюша меня не выгонит. А если выгонит — значит, я такого сына вырастила, туда мне и дорога.
***
Кирилл положил бумаги на тумбу.
— Забери.
— Что?
— Забери обратно, если можно. Или не забирай, дело твоё. Только не думай, что этим ты что-то закрыла.
— Я хотела как лучше!
— Ты хотела откупиться. Второй раз за год, — сказал он. — Сначала дачей от Руслана, теперь квартирой от меня. У тебя всё через квадратные метры.
— А через что мне ещё? — вдруг громко спросила она. — Чем мне ещё-то? Здоровьем? Красотой? Умом? У меня из активов две комнаты и характер!
— Словами.
— Какими?
— Простыми. «Кирилл, я поступила подло». «Полина, я тебя четыре года использовала и ни разу не сказала спасибо».
Тамара Львовна замолчала. Она смотрела в пол, на свои старые лакированные туфли, которые надела к бумагам, как на праздник.
— Я поступила подло, — сказала она наконец. — Я подписала за вашей спиной. Я знала, что вы туда вкладываете. Я слышала, как ты, Полина, зимой ездила на электричке укрывать эти свои кусты, и я думала — ну и хорошо, ну и пусть, участок дороже станет.
— Дороже стал, — согласилась Полина. — На двести тысяч, наверное. Тимуру пригодилось.
— Я думала, Руслан оценит. Что он скажет: «Мама у нас золото». Что приедет.
— Приехал?
— Нет.
— И не приедет, — сказал Кирилл. — Он приедет на похороны, если билеты будут недорогие.
***
Свекровь подняла голову.
— Ты меня простишь?
— Не сегодня.
— А когда?
— Не знаю, — честно ответил он. — Дело не в метрах, мам. Дело в том, что ты нас предала и четыре месяца думала, что мы поскандалим и забудем. Мы не забудем.
— Тогда зачем ты меня в дом пустил?
— Потому что мать у меня одна, — Кирилл сказал это без нежности, буднично, как замеряют температуру. — Второй не выдали. Разбирать тебя на детали поздно.
Полина ушла на кухню и вернулась с чашками.
— Садитесь. Раздевайтесь. У нас есть сушки и творожная запеканка.
— Не жирная?
— Жирная, — сказала Полина. — Как ваша совесть.
Тамара Львовна усмехнулась и стала расстёгивать пальто.
Они просидели до ночи. Говорили обо всём — про кардиолога, про Нину, у которой сын развёлся, про арену, где Кирилл вторую неделю ловил протечку в контуре, про театр, где Полина комментировала балет и не знала, как описать голосом фуэте.
— И как ты описала?
— «Она крутится на одной ноге, тридцать два раза, будто вкручивается в сцену».
— Хорошо, — одобрила свекровь. — Ты умеешь. Я тебя недооценивала.
— Вы меня не оценивали вообще. Это разные бухгалтерии.
***
Зиму прожили в перемирии. Не в дружбе — в перемирии, которое иногда прочнее.
Полина возила её к врачу раз в месяц, но теперь свекровь сама записывалась, сама собирала документы и сама несла сумку.
В феврале Тамара Львовна впервые за много лет приготовила что-то не для себя: слепила пельмени, полтора килограмма, и вручила сыну пакет из морозилки.
— На, ешьте. Только не разварите.
— Спасибо.
— Не благодари. Я не искупаю. Я просто налепила.
Розы на лоджии перезимовали чудом. Полина утеплила вёдра пенопластом, обмотала фольгированным утеплителем, поставила термометр и следила за ним, как за больным ребёнком.
В марте на побегах проклюнулись красные почки. Все пять кустов. Даже те две, что были под вопросом, — выжили обе.
— Семь из семи, — сказала Полина мужу.
— Значит, надо землю.
— Значит, надо кредит.
Они взяли потребительский, добавили накопления, влезли в цифры и в апреле купили десять соток в посёлке по другой дороге — пустое поле с колышками, электричеством по границе и дорогой, отсыпанной щебнем.
***
— Дурь, — сказала Тамара Львовна, когда услышала. — Опять вкладываться.
— Теперь в своё, — ответил Кирилл. — Выписка на нас двоих. Долевая.
— А если разведётесь?
— Мам.
— Что «мам»? Я жизнь прожила, я знаю, как бывает.
— Ты знаешь, как бывает, когда подписываешь тайком, — сказал Кирилл. — Про остальное ты не знаешь.
Свекровь поджала губы, но промолчала. Она вообще стала чаще молчать — и это шло ей больше, чем сериалы.
В мае Полина высадила розы в открытый грунт. Выбрала место у будущей террасы, выкопала ямы полметра, заправила, полила, поставила таблички с сортами.
Кирилл притащил вагончик-бытовку, подвёл времянку, поставил бак для воды. Скважину заказали на осень.
— Домик где будем ставить? — спросил он.
— Не гони. Сначала поймём, где солнце утром.
— Логично.
— И где я поставлю стол. Стол — главное. Дом можно двигать вокруг стола.
***
В июне они привезли Тамару Львовну.
Она вышла из машины, огляделась на пустое поле, бытовку, семь кустов и колышки с натянутой бечёвкой.
— И это всё?
— Это начало, — сказала Полина.
— У Руслана в Баварии дом двести метров.
— У Руслана всё двести метров, кроме совести, — заметил Кирилл.
Свекровь фыркнула, но подошла к розам и наклонилась.
— Живые.
— Живучие. Как некоторые.
— Ты про меня?
— Я про кусты, Тамара Львовна. Но сходство есть.
Они разложили складной стол, сели, разобрали пакет с едой. Тамара Львовна командовала, где ставить дом: «Окна на восток, чтоб утром светло, а спать — в тень». Кирилл отмечал колышками. Полина спорила про террасу.
— Тут будет два на четыре.
— Мало! — возмущалась свекровь. — Куда гостей сажать?
— Каких гостей?
— Ну… Нину. И меня.
— Вы не гость, — сказала Полина. — Вы штатная единица.
***
Телефон Кирилла зазвонил во втором часу. На экране — «Руслан».
— Смотри-ка, — сказал он. — Живой.
— Не бери.
— Возьму. Интересно же.
Он нажал и включил громкую связь, положив трубку на стол между тарелками.
— Да.
— Кирилл, привет, — голос старшего брата был натянутый, как леска. — Ты в курсе, что у меня вчера был день рождения?
— В курсе.
— И?
— И поздравляю. Всего наилучшего.
— Ты серьёзно? Ни ты, ни мать не позвонили. Ни одного сообщения! Я весь день ждал!
— Мы тоже ждали, — сказал Кирилл. — Второго марта прошлого года. Не дождались.
— Опять эта дача! Слушай, сколько можно? Ей нужно было помочь внуку, она помогла! Это её имущество!
— Совершенно верно.
— Кстати! — Руслан перешёл на тон прокурора. — Мне тут сорока принесла интересное. Я звонил Нине Петровне, и она проговорилась. Мать оформила на тебя квартиру. Дарственную. Это правда?
— Правда.
— Ты в своём уме?! Квартира должна была делиться пополам! Это отцовская квартира, между прочим!
— Это мамина квартира, приватизированная на неё в две тысячи первом, — Кирилл говорил медленно, чтобы каждая цифра дошла через границы. — Она распорядилась своим имуществом. Ты же сам объяснял, помнишь? «Всё законно, ты сама хотела».
— Это другое!
— Это то же самое. Только с другой стороны стола.
— Ты её обработал! Ты сидел у неё над душой и капал!
— Я привозил кефир, — сказал Кирилл. — Обрабатывал её ты. Через сына, у которого ремонт и кухня в рассрочку.
***
— Дай мне мать! — рявкнул Руслан. — Я знаю, что вы вместе, я слышу.
Тамара Львовна отложила вилку, вытерла пальцы салфеткой и подвинула телефон к себе.
— Ну?
— Мам! Ты понимаешь, что ты сделала? Ты меня лишила наследства!
— Я тебе прошлой весной подарила пятнадцать соток и кирпичный дом, — ответила она. — Через Тимура. Ты их продал за четыре дня и даже фотографию сада мне не прислал.
— Это Тимуру!
— Тимур — твой сын. Ты сказал: «Мам, помоги». Я помогла. Это была твоя половина. Ты её получил и потратил.
— Так нельзя считать!
— А как считать? — свекровь повысила голос, и в этом голосе не было ни давления, ни придыхания. — Я считаю просто, я всю жизнь на кассе в столовой сидела, у меня арифметика простая. Дача — тебе. Квартира — младшему. Всё поровну, только твоё ты уже съел.
— Ты меня вычеркнула!
— Я тебе позвонила из больницы в августе. Помнишь, что ты ответил?
Пауза.
— Я был на совещании.
— Ты был на совещании, — повторила она. — Восемь минут я плакала в коридоре у процедурной. Меня Нина под руку водила в туалет. Сиделку мне нанимал Кирюша, из своих, потому что у меня пенсия, а у тебя совещание.
— Мам, не драматизируй.
— Я не драматизирую. Я подвожу итог.
***
— И что теперь? — зло спросил Руслан. — Ты меня из семьи выписала?
— Ты сам себя выписал. Двадцать лет назад билетом в одну сторону и звонками по праздникам.
— Я звонил!
— Ты отчитывался, — сказала Тамара Львовна. — Это разные жанры.
— Мам, послушай. Я поговорю с юристом. Дарственную можно оспорить. Есть основания — возраст, состояние здоровья, влияние заинтересованных лиц…
— Оспаривай, — она даже не дрогнула. — Только имей в виду: я перед сделкой сходила к психиатру и взяла справку. И нотариус вёл видеозапись. Мне в МФЦ хорошая девочка подсказала.
— Ты… ты специально?!
— Я специально, — подтвердила свекровь. — Я, Русланчик, дура была один раз. Повторять не планирую.
— То есть я вам никто?
— Ты мне сын. Позвони на мой день рождения — я тебя послушаю. Приедешь — накормлю. Но управлять мной ты больше не будешь.
— Через сына управлял, — вставил Кирилл. — Изящно, надо признать.
— Помолчи! — крикнул Руслан. — Мам, мы должны это обсудить нормально! Я возьму отпуск, прилечу в сентябре, сядем…
***
Тамара Львовна посмотрела на стол, на бечёвку между колышками, на семь кустов у будущей террасы, где уже раскрылись первые бутоны — плотные, тяжёлые, кремово-розовые.
— Прилетай, — сказала она. — Только предупреди заранее, у меня может быть занято.
— Чем занято?! — задохнулся старший сын. — Чем ты можешь быть занята?!
— У нас стройка, — объяснила она терпеливо, как объясняют человеку с плохой связью. — Мы дом ставим. Окнами на восток, я решила. Полина террасу расширяет до трёх метров, я настояла. Кирюша скважину заказал на сентябрь, сорок метров, будет вода. И розы. Их семь, они после переезда прижились, все до одной.
— Мам, я про деньги говорю, про квартиру!
— А я про жизнь говорю. У меня семья, сын, невестка, дача и розы. Не отвлекай.
Она нажала на красный кружок сама — она научилась этому за зиму — и подвинула телефон обратно к Кириллу.
Некоторое время все молчали. Потом Полина взяла нож и разрезала пирог на три части.
— Крайняя вам, — сказала она. — С яблоками.
— С какими яблоками?
— С магазинными, — Полина пожала плечами. — Свои будут года через четыре. Я в октябре сажаю две штуки.
— Четыре года — это долго, — сказала Тамара Львовна.
— Долго, — согласилась Полина. — Но мы никуда не спешим. Мы теперь на своём.
***
Кирилл встал, отряхнул колени и пошёл к колышкам — перевязывать бечёвку под террасу. Свекровь двинулась следом, командуя на ходу:
— Правее! Ещё правее! Тут у тебя дверь будет, ты что, боком ходить собрался?
— Мам, я по чертежу.
— Чертёж — бумага, а я живой человек с бёдрами!
Полина сидела за складным столом и смотрела, как эти двое ругаются над натянутой ниткой посреди пустого поля — громко, обидно, с удовольствием.
Телефон Кирилла на столе загорелся ещё раз. «Руслан». Потом ещё. Потом сообщение: «Вы об этом пожалеете. Я так это не оставлю».
Полина прочитала, взяла трубку и положила её в сумку — глубоко, между блокнотом и запасными батарейками для наушников.
— Кто там? — крикнула свекровь.
— Никто, — ответила Полина. — Ошиблись номером.
И пошла к розам — проверить, хорошо ли пролита земля у корней.
