Стол в гостиной растянули на всю длину, приставили с торца ещё один, накрыли двумя скатертями и всё равно не хватило места. Лидия расставляла тарелки по второму кругу, потому что первый круг Роман забраковал: сказал, что синие не сочетаются с бокалами. Она перемывала посуду сорок минут, стоя в резиновых перчатках и считая про себя до ста. За два дня до этого она спала шесть часов — суммарно.
— Лид, ты салат с языком поставила? — крикнул Роман из коридора. — Стас язык любит, ему без языка праздник не праздник.
— Поставила, — отозвалась она. — И заливное поставила. И рулеты. И три вида закусок, которых никто не тронет.
— Ты чего такая кислая? У меня, между прочим, полтинник.
— Я не кислая. Я вертикальная. Это уже достижение.
Гости приехали к семи, вваливаясь шумной толпой с коробками, пакетами и цветами. Компаньон Стас притащил здоровенный ледяной шар с выгравированной цифрой пятьдесят, потому что фирма Романа как раз занималась льдом: катки, холодильные контуры, ледяные бары для корпоративов, скульптуры на городские праздники. Шар поставили в специальный поддон, и он медленно потел под лампами. Роман сиял так, будто эту цифру ему выдали за подвиг.
— Ромка, ну ты и хоромы отгрохал, — гудел Стас, оглядывая двухсветную гостиную. — Тут в футбол играть можно.
— Хоромы — половина дела, — Роман хлопнул его по спине. — Главное — порядок в хоромах. У меня как в аптеке.
— Это заслуга Лидии, — вставила Жанна, подруга хозяйки, стягивая с плеч куртку. — Она тут двое суток шваброй махала, я звонила — трубку взять не могла.
— Ну а чем ей ещё заниматься? — Роман хохотнул. — Не соколов же гонять, как ты.
— Соколов гонять, между прочим, легче, чем твои панорамные окна мыть, — сказала Жанна. — Птицы хотя бы благодарные.
Лидия таскала подносы из кухни в гостиную, и никто не подумал встать и помочь. Свекровь, Галина Петровна, сидела с краю, поджав губы, и то и дело поправляла салфетку. Дети — Тимофей, Ева и Матвей — были отправлены наверх, чтобы «не путались под ногами взрослых». Тимофей, пятнадцатилетний, спустился один раз, стащил три бутерброда и молча ушёл.
— Мам, у нас праздник или похороны? — спросил он в коридоре. — Ты как будто вагон разгрузила.
— Два вагона, — сказала Лидия. — Иди наверх, я потом поднимусь.
— Ты вообще ела сегодня?
— Ела. Кажется. Утром. Иди.
К девяти часам гости раскраснелись, тосты пошли по третьему кругу, и Роман поднялся с бокалом, постучав вилкой по хрусталю. Все затихли, повернулись, кто-то торопливо дожёвывал. Роман обвёл стол взглядом хозяина, довольного и своим домом, и своими людьми в нём. Потом поманил жену пальцем.
— Лида, иди сюда. Иди-иди, не прячься за кастрюлями.
Она подошла, вытирая руки о фартук, который так и не сняла. Он приобнял её за плечо, крепко, как приобнимают чемодан на вокзале, чтобы не увели.
— Друзья мои! Пятьдесят лет — это возраст, когда мужчина понимает, откуда что растёт, — начал Роман. — Вот у меня семья крепкая. Почему? Потому что в доме есть мужик, и мужик в доме главный. Всё держится на мне: дом, деньги, машины, отдых, школы. А Лидка моя без меня — ноль. Ноль без палочки, как и любая женщина, что бы там феминистки ни кудахтали. Я — единица, она — нолик рядом. Вместе получается десять. Порознь — я единица, а она…
Он сделал паузу и развёл руками, приглашая зал закончить шутку. Кто-то за столом хмыкнул, кто-то похлопал, Стас крикнул «горько», хотя было не к месту. Галина Петровна опустила глаза в тарелку. Жанна медленно отложила приборы, и на её лице было написано что-то нехорошее.
— Ну ты и красавец, Роман, — сказала Жанна ровно. — Тост года. Записывай в мемуары.
— Да ладно, шутка же, — отмахнулся он. — Лид, скажи, что шутка.
Лидия сняла с плеча его руку — аккуратно, двумя пальцами, как снимают с рукава чужую нитку. Улыбнулась. Улыбка получилась такой, что Стас перестал жевать.
— Шутка, — сказала она. — Отличная шутка. С днём рождения, Роман.
И пошла на кухню — резать торт, который сама сделала накануне ночью: трёхъярусный, с малиновой прослойкой и зефирными розами по бортам. Каждую розу она отсаживала руками, и на них ушло четыре часа сна. Гости потом ахали и спрашивали, из какой кондитерской заказывали.
— Да это Лида балуется, — небрежно бросил Роман. — Хобби у неё такое. Женское.
***
Утром Роман уехал в офис в семь пятнадцать, ничего не заметив, кроме отсутствия глаженой рубашки в левой части шкафа. Он взял правую и хлопнул дверью. Лидия проводила его взглядом, а потом поднялась наверх и включила свет в детских.
— Подъём. Все трое. Быстро.
— Мам, суббота, — простонал Тимофей из-под одеяла.
— Именно. Собирай вещи. Всё, что тебе нужно на месяц. Ева, Матвей — то же самое.
— Мы куда? — Ева села, моргая. — К бабушке Нине?
— К бабушке Нине и деду Пете. Надолго.
— А папа?
— А папа остаётся дома. У него дом, у него порядок как в аптеке.
Собирались два часа. Лидия вытаскивала из шкафов свои вещи и понимала, что половина висит с прошлой жизни, а вторая половина — домашняя, растянутая, в муке. Она сложила документы, свидетельства детей, ноутбук, кухонный термометр, силиконовые коврики и две насадки для кондитерского мешка. Больше из этого дома ей ничего не понадобилось.
— Мам, а ты уверена? — Тимофей стоял в дверях с рюкзаком. — Он же с ума сойдёт.
— Он не сойдёт. Он сначала не заметит. Потом разозлится. Потом снова не заметит.
— Он вчера при всех сказал, что ты ноль.
— Я слышала, Тим. Я стояла рядом. Меня как раз этим нулём и обнимали.
— И что ты будешь делать?
— Стану единицей. Это, знаешь ли, всего одна палочка разницы.
Такси приехало в одиннадцать. Матвей ревел, потому что забыл робота, и пришлось возвращаться. Ева всю дорогу молчала и держала Лидию за рукав. Тимофей смотрел прямо перед собой и один раз сказал: «Правильно».
Роман позвонил в девятом часу вечера. Голос у него был усталый и великодушный, как у человека, который решил простить неразумную.
— Так. Я вижу, шкаф пустой. Концерт удался, аплодирую стоя. Возвращайся, я не сержусь.
— Спасибо, — сказала Лидия.
— Я серьёзно. Я тебя прощаю. Понимаю: устала, юбилей, нервы. Женское.
— Ты меня прощаешь. Как мило.
— Лида, у меня рубашки неглаженые. У меня ужина нет. Я домой приехал — темно, холодно, есть нечего. Ты хоть понимаешь, что ты устроила?
— Понимаю. Я устроила тебе один вечер без прислуги. Держись, там тяжело.
— Ты сейчас язвишь?
— Я констатирую. Роман, слушай внимательно, я повторять не буду. Себя я прощать не собираюсь. Пятнадцать лет — это долго. Я попробую стать кем-то.
— Кем? — он хохотнул. — Кем ты станешь в сорок пять без образования, без стажа, без денег? Ты за пятнадцать лет ни одной трудовой книжки не завела!
— Вот и посмотрим.
— Через две недели прибежишь. Максимум через месяц. Я даже дверь запирать не буду.
— Запирай, — сказала Лидия. — Мало ли кто зайдёт. Клининг, например.
Она нажала отбой и села на край дивана в родительской гостиной, где пахло деревом и лаком: отец, Пётр Ильич, всю жизнь гнул и собирал дубовые бочки — под вино, под соленья, под мочёные яблоки, и после выхода на пенсию мастерскую не бросил. В доме постоянно валялись обручи, стружка и клёпки.
— Ну что, дочь, — сказал он, не поднимая головы от верстака. — Спалила мосты?
— Спалила. Красиво горело.
— А жить на что?
— Пока не знаю. Знаю только, на что жить я больше не буду.
***
Первые три месяца были похожи на драку в темноте. Лидия варила зефир на родительской плите, где одна конфорка грела вполсилы, а вытяжка гудела, как реактивный самолёт. Пюре пригорало, масса не набирала пик, агар не срабатывал, и восемь килограммов яблок уходили в мусор за раз. Она спала по четыре часа и вставала в пять, потому что днём мешали дети.
— Лида, ты бы поспала, — говорила Нина Аркадьевна. — На тебе лица нет.
— Лицо будет потом. Сейчас нужен зефир.
— Кому он нужен, зефир твой?
— Пока никому. Потом — всем.
Она делала не тот зефир, который лежит в магазинах белыми одинаковыми ракушками. Она делала зефир с чёрной смородиной и тимьяном, с облепихой и розмарином, со щавелем, с солёной карамелью и копчёной вишней. Она собирала из него букеты и скульптуры, лепила зефирных зверей, ставила на торты зефирные короны. Первые заказы шли по десять штук и стоили дешевле себестоимости.
— Ты в убыток работаешь, — сказал Пётр Ильич, разглядывая ценник. — Я бочку за такие деньги даже не начну.
— Знаю, пап. Это называется вход в рынок.
— Это называется дурь.
— Дурь — это когда пятнадцать лет моешь чужие панорамные окна и думаешь, что тебя любят.
Жанна приезжала по субботам, привозила детям гостинцы и рассказывала, как её сокол по кличке Ржавый распугал стаю чаек над мусоросортировочным комплексом и потребовал за это перепелиную ногу. Она же притащила Лидии первых серьёзных клиентов: у Жанны половина знакомых работала на выездных мероприятиях.
— Слушай сюда, — говорила Жанна, разворачивая коробку. — Вот это ты продаёшь за триста рублей. А стоит оно тысячу двести. Ты не булочки печёшь, ты авторские штуки делаешь.
— Никто не купит зефир за тысячу двести.
— Купят. За «просто зефир» не купят, а за «зефир с копчёной вишней от Лидии» — очередь встанет. Название придумай.
— «Лидия делает зефир».
— Скучно, но честно. Пойдёт.
Сарафанное радио заработало на пятом месяце. Сначала подруги, потом подруги подруг, потом организатор детских праздников, потом свадьбы. Лидия работала ночами, отсыпалась урывками, разбила два блендера и один раз обварила руку сиропом так, что неделю держала кисть в повязке. Роман за это время звонил четыре раза.
— Ну как, стала кем-то? — спрашивал он.
— Пока в процессе.
— В процессе она. Мне мать сказала, ты там конфетки лепишь. Смешно.
— Очень смешно. Хочешь, скидку сделаю? Ко дню рождения. У тебя как раз пятьдесят один скоро.
— Мне твои конфетки не нужны. Мне жена нужна нормальная.
— Так найди, — сказала Лидия. — Только предупреди сразу, что ноль.
Свекровь позвонила в конце осени. Галина Петровна всю жизнь проработала на фабрике ёлочных игрушек, выдувала стеклянные шары и красила их вручную, и разговаривала так же — коротко, точно, без лишних завитков.
— Лида, это я. Не бросай трубку.
— Не собиралась.
— Я хочу внуков видеть. Раз в две недели, по субботам. Я приеду сама, я не развалюсь.
— Приезжайте.
— Ты меня не спросишь, на чьей я стороне?
— Мне это неинтересно, Галина Петровна. Мне интересно, чтобы дети бабушку не потеряли.
— Разумно, — помолчала свекровь. — Я на юбилее чуть скатерть не сдёрнула. Я сына сорок девять лет учила, а он за столом жену нулём назвал.
— Он не назвал. Он объявил. Публично, с бокалом.
— Знаю. Я слышала. Я тогда ночь не спала.
Через полтора года Лидия сняла светлую двухкомнатную ближе к центру и оборудовала кухню под цех: холодильник-витрина, две плиты, вакууматор, стеллаж с коробками. Она оплачивала аренду, кружки, продлёнку и зубного, и никто не мог упрекнуть её куском хлеба. Ева ходила на плавание, Матвей — на керамику, Тимофей начал подрабатывать курьером и сдавать деньги в общий котёл.
— Мам, — сказал он однажды, — а помнишь, папа говорил, что ты пропадёшь?
— Помню.
— Ты пропала?
— Как видишь. Пропала так, что теперь плачу за твою секцию.
***
У Романа в это время всё было отлично, если смотреть издалека и щуриться. Дом стоял, машина ездила, фирма заливала катки. Только дом перестал быть домом примерно через неделю после отъезда Лидии, и с каждым месяцем становился всё больше похож на выставочный павильон после закрытия.
Клининг приезжал дважды в неделю и вытирал пыль. Пыли не становилось, а уюта не прибавлялось: полотенца лежали ровно, но не там, посуда стояла чисто, но не по местам, а холодильник светился пустотой, как витрина ювелирного после ограбления. Рубашки Роман сдавал в химчистку и получал обратно жёсткими, будто их накрахмалили цементом. Еда приезжала в контейнерах, и через восемь месяцев желудок начал отзываться на любую доставку изжогой.
— Ромыч, ты б женился, что ли, — говорил Стас на планёрке. — Ты серый весь.
— Мне и так хорошо. Свобода.
— Ага. Ты вчера на встречу приехал в рубашке с пятном.
— Это не пятно, это фактура.
— Это кетчуп, Ромыч.
Детей он забирал раз в две недели — по субботам, с гордым видом человека, который выполняет отцовский долг лучше всех. К вечеру субботы он выдыхался. К воскресенью хотел лечь и не вставать.
— Пап, Матвей коленку разбил, — докладывала Ева.
— Пусть подует.
— Он ревёт. Ему надо помыть и залепить.
— А чем залепить?
— Пластырем. У тебя есть пластырь?
— У меня есть шуруповёрт.
— Пап, ты серьёзно?
Он ехал в аптеку. Потом в магазин, потому что дети не ели брокколи на пару из доставки. Потом мирил Тимофея с Евой, потому что они поссорились из-за колонки. Потом искал зарядку, потом варил макароны, потом отскребал кастрюлю, потом читал Матвею книжку и засыпал на второй странице.
— Пап, ты храпишь, — толкал его Матвей.
— Я не храплю. Я думаю.
— Ты думаешь очень громко.
К воскресному вечеру Роман возвращал детей и садился в машину, чувствуя себя выжатым. По дороге он ловил себя на мысли, которую гнал две недели подряд: раньше эти двое суток длились для него ровно один час — тот, когда он приходил с работы, и дети радостно кидались навстречу. Всё остальное делала Лидия. Молча.
Зима выдалась тёплой, и вот это уже было по-настоящему плохо. Городские катки заливали с задержкой, два подрядчика отвалились, фестиваль ледяных скульптур перенесли, потом сократили, потом отменили. Из четырёх крупных заказов остался один, и тот с отсрочкой платежа на девяносто дней.
— Кассовый разрыв, — сказал Стас, кладя перед ним распечатку. — Через месяц нам зарплату платить нечем.
— Возьмём кредит.
— Нам не дадут. У нас оборотка просела, у нас залога нет. Дом на матери оформлен, забыл?
— Не забыл, — буркнул Роман. — Я его на неё оформил, чтобы кредиторы не дотянулись.
— Ну вот кредиторы и не дотянулись. И банк не дотянулся. Молодец, стратег.
— Не язви.
— Я не язвлю, я констатирую, — сказал Стас. — Найди денег. Продай катер, займи у кого-нибудь.
— Катер я в прошлом месяце продал.
— Тогда займи.
А в конце февраля позвонила Галина Петровна и сказала фразу, от которой у Романа заложило ухо.
— Рома, я продаю дом.
— Какой дом?
— Наш. Тот, в котором ты живёшь. Он записан на меня, ты сам так захотел.
— Ты в своём уме? Я в нём живу!
— Значит, будешь снимать квартиру. Как все.
— Мама, ты понимаешь, что ты говоришь? Дом стоит бешеных денег, его строил я!
— А оформил на меня. Я тебя за язык не тянула, — спокойно сказала она. — Дом большой, он гниёт без людей. Я продам и куплю три квартиры: себе, Тимофею и Еве. Матвею отложу.
— Это Лидка тебя надоумила! — заорал Роман. — Это её работа, я знаю!
— Лида про это даже не слышала.
— Мать, ты соображаешь вообще? Ты меня на улицу выгоняешь!
— Я тебя не выгоняю. Я тебе даю время до осени, — ответила Галина Петровна. — Знаешь, сынок, я сорок лет стеклянные шары выдувала. Красивые, звонкие. Уронишь — и всё, только осколки. Вот ты у меня такой шар и уронил на юбилее. При гостях.
***
Он приехал к ней ровно через два года после того тоста. Поднялся на четвёртый этаж, постоял на площадке, поправил воротник и нажал кнопку звонка. Дверь открыла Лидия — в фартуке, с испачканными в малиновом пюре пальцами, и посмотрела на него так, как смотрят на курьера, который привёз не тот заказ.
— Здравствуй, — сказал Роман.
— Здравствуй. Дети в школе. Матвей на керамике.
— Я не к детям. Я к тебе. Пустишь?
— Говори здесь.
Он усмехнулся, но зашёл на два шага в прихожую, и она не отступила. За её спиной на стеллаже стояли коробки с наклейками, на столе — противень с розовыми полусферами, на стуле висело детское пальто.
— Прилично живёшь, — сказал он, оглядываясь. — Тесновато, но прилично.
— Ты за оценкой пришёл? Оценил. Дальше.
— Лид, я по делу, — он потёр ладони. — У меня временные трудности. Сезон провалился, зима тёплая, катков нет, скульптуры отменили. Кассовый разрыв. Мне нужно два с половиной миллиона на три месяца. Под расписку. Под проценты, если хочешь.
— У меня нет двух с половиной миллионов.
— Есть. Мне мать сказала, ты машину покупаешь.
— Я покупаю подержанный фургон с холодильником. Восемьсот тысяч, из них половина — рассрочка.
— Ну займи под меня. Тебе дадут, у тебя обороты.
— Мне дадут, — согласилась она. — А отдавать кто будет? Ты? Ты своему компаньону зарплату отдать не можешь.
— Откуда ты знаешь про Стаса?
— Город маленький, Роман. Все всё знают. Особенно про тех, кто громко тостует.
Он замолчал, пожевал губами, потом заговорил тише — тем самым голосом, которым говорил в самом начале, когда уговаривал не выходить из декрета.
— Слушай. Я не только за деньгами. Я вообще-то… — он кашлянул. — Возвращайся. Ты доказала. Молодец, честно. Все всё видели. Но дом без тебя — не дом. Пустой сарай.
— В доме теперь и жить не надо. Его продают.
— Значит, снимем. Или новый построим. Ты вернёшься, всё наладится.
— Что наладится?
— Всё. Ужин, порядок, дети вместе, я нормальный стану.
— Ты был нормальный, — сказала Лидия. — Ты был нормальный ровно настолько, насколько тебе было удобно. Ты пятнадцать лет думал, что содержишь беспомощную женщину.
— Я и содержал!
— Ты оплачивал счета. Это не одно и то же. Счета — это цифры. А дом держала я. Уборка, еда, врачи, уроки, кружки, зубы, прививки, дни рождения, твоя мать, твои гости, твои рубашки. Ты называл это «вить гнездо».
— Ну и что? Все так живут.
— Не все. И даже если все — я больше не буду.
Он сделал ещё шаг, и она подняла руку — не резко, но так, что он остановился.
— Лида, я тебя прошу. Я никогда никого ни о чём не просил.
— Знаю. У тебя не было такой необходимости. За тебя просила я — у врачей, у учителей, у соседей, чтобы твои катера не мешали ставить.
— Ты злая стала.
— Я стала точная, — сказала она. — Это разные состояния.
— Хорошо. Не хочешь возвращаться — не возвращайся. Дай денег. По-человечески. Как мать моих детей.
Лидия вытерла пальцы о фартук и посмотрела на него долго, спокойно, без всякого торжества в лице.
— Роман, ты помнишь свой тост? Полный зал гостей. Хрусталь. Ледяной шар с цифрой пятьдесят. Ты обнял меня за плечо и сказал: «Лидка моя — ноль. Ноль без палочки. Я — единица, она — нолик рядом».
— Я пошутил.
— Я запомнила. Дословно. Так вот: нули в долг не дают. У нулей ничего нет по определению. Иди к единицам.
Он открыл было рот, но она уже отступила и взялась за дверь.
— Лид, не надо так, — быстро сказал он. — Мне реально плохо.
— Верю. Мне тоже было плохо два года назад. Ты тогда предложил мне прощение и неглаженые рубашки.
— Это подло.
— Это симметрично, — сказала Лидия и закрыла дверь.
Замок щёлкнул сухо, коротко, один раз. Она вернулась на кухню, включила миксер и досадила малиновый слой, потому что через сорок минут за заказом должны были приехать, а зефир не ждёт ни мужей, ни юбиляров.
Роман стоял на площадке минуты полторы, потом спустился. В машине он сидел, вцепившись в руль, и злость поднималась в нём мутными толчками: она отказала, она — та самая, которая пятнадцать лет спрашивала разрешения купить себе кроссовки. Она отказала ему — человеку, который эту жизнь построил, оплатил и, как он привык думать, ею владел. Через неделю он узнал, что дом уже показывают покупателям, и позвонил матери с криком, что она предательница.
— Не ори, — сказала Галина Петровна. — Ты сорвал голос ещё на юбилее.
— Это она тебя настроила!
— Рома, ты дурак? Лида два года про этот дом слова не сказала. Она даже алиментов у тебя не просила, я сама тебе про них напоминала.
— Мне негде жить!
— Сними двушку. Или трёшку, чтобы дети приезжали. Кстати, о детях: Тимофей поступает через год, ему нужны репетиторы. Ты последний раз когда деньги давал?
— У меня кассовый разрыв.
— У тебя разрыв не кассовый, — сказала мать. — У тебя разрыв с реальностью. Всё, я в субботу еду за внуками.
Она и правда ездила — каждые две недели, а потом и чаще. Забирала Матвея с керамики, водила Еву в бассейн, кормила Тимофея пельменями и учила лепить их вручную. С Лидией они разговаривали недолго и по делу, но в этих разговорах не осталось ни капли прежней колючести.
— Лид, — сказала однажды Галина Петровна, стоя в прихожей с сумкой. — Ты его совсем не простишь?
— Не знаю. Я об этом не думаю, если честно. У меня в марте четыре свадьбы и корпоратив на двести человек.
— А если он придёт с другими словами?
— С какими? — Лидия усмехнулась. — Он не знает других слов, Галина Петровна. Он всю жизнь говорил на языке, где есть «я обеспечиваю» и «ты не пропадёшь без меня». А слова «спасибо» в этом языке нет. Оно грамматикой не предусмотрено.
— Жестоко.
— Точно.
Фирма Романа выкарабкалась к следующей зиме — на честном слове и на банкротстве конкурента. Дом продали в сентябре; Галина Петровна купила две квартиры, третью взяла в стройке, а сыну сняла однушку на первое время и оплатила три месяца. Он переехал с двумя чемоданами, шуруповёртом и коробкой грамот «Лучший подрядчик года». Ледяной шар с цифрой пятьдесят, который он два года держал в морозильной камере на складе, растаял в июле, когда отключили электричество, и на полу осталась лужа с прилипшей стружкой.
Лидия купила фургон, наняла помощницу и сняла настоящий цех — сорок квадратов с двумя окнами и вытяжкой, которая не гудела как самолёт. На двери повесила табличку: «Лидия делает зефир». Ниже, мелко, от руки, она приписала маркером одну строчку и сама же над ней потом смеялась вместе с Жанной.
— «Единица», — прочитала Жанна. — Серьёзно?
— Серьёзно.
— Мелко мыслишь. Пиши «десять».
— Мне десяти не надо, — сказала Лидия. — Мне хватает одной палочки. Она у меня, между прочим, своя.
Тимофей поступил, Ева выиграла район по плаванию, Матвей слепил из глины кривого кота и подарил его бабушке. А Роман иногда приезжал по субботам, стоял у подъезда, забирал детей и старался не смотреть в сторону кухонного окна на четвёртом этаже, где горел свет и работал миксер.
