ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ХРУСТ ЗА ЗАКРЫТОЙ ДВЕРЬЮ
Я вернулась с объекта на два часа раньше, чем обещала, потому что на стройке отключили электричество и замеры воздухообмена пришлось перенести. Ключ повернулся мягко, дверь я придержала рукой, чтобы не стукнула. Из глубины квартиры доносился голос моей матери — тот самый, который в детстве означал, что сейчас будет больно.
Я сняла ботинки, поставила кофр с приборами у стены и замерла в коридоре. Дверь мастерской была приоткрыта на ладонь. В щели виднелся край рабочего стола и рукав серой кофты Марка.
— Это не труд, молодой человек, — выговаривала мать. — Труд — это когда в восемь утра проходная, а в пять вечера домой. А у вас тут кружок.
— У меня договор и сроки, Ада Феликсовна, — ровно ответил Марк. — И заказчик в Гданьске ждёт.
— Договор! — фыркнула она. — Вы мою дочь на эти ваши пружинки посадите, а потом она в сорок лет будет считать мелочь в ладони.
Я стояла и слушала, как холодеют пальцы на ногах. Мать приехала накануне вечером. Она улыбалась, хвалила занавески, хвалила запечённую рыбу, называла Марка «аккуратным мальчиком». Двенадцать часов — и маска сползла.
— Элеонора зарабатывает больше меня, — сказал Марк. — Но считать нашу мелочь вы не будете. Мы её сами посчитаем.
— Ах, вы уже «мы»! — голос матери взлетел. — Вы хоть знаете, сколько ей лет и сколько времени она потеряла? А вы ей — часики!
— Шкатулку, — поправил он. — Это механическая шкатулка с поющей птицей, тысяча восемьсот восьмидесятых годов. Я её принял по акту.
— Игрушка!
— Оценка по акту — сто восемьдесят тысяч, — всё так же спокойно сказал Марк. — Поставьте, пожалуйста.
Я шагнула вперёд — и не успела. Раздался сухой, мелкий треск, какой бывает, когда ломается не пластик и не дерево, а что-то тонкое, латунное, собранное чужими руками полтора века назад.
— Вот так, — сказала мать. — Вот цена вашим игрушкам.
Я открыла дверь плечом. Марк стоял у стола, бледный, с раскрытой ладонью. На полу блестели медные лепестки и крошечная шестерня. Мать держала корпус шкатулки за резной угол, будто это была пустая коробка из-под обуви.
— ПОЛОЖИ! — сказала я.
— О, ты рано, — обрадовалась она и даже улыбнулась. — Хорошо, что рано. Я как раз объясняю твоему жениху…
— Положи вещь на стол, — повторила я. — Медленно.
Она поставила. Марк наклонился, подобрал шестерню, положил на бархатную подложку и сел. Руки у него были в полном порядке, а вот лицо — нет.
— Эля, не смотри на меня так, — сказала мать. — Я тебе добра хочу. Я мать.
— Ты только что сломала чужое имущество, — сказала я. — В помещении, за которое я плачу тридцать две тысячи в месяц.
— Какое имущество, это пружинки!
— Это предмет из частного собрания, принятый по описи, с фотофиксацией и страховкой, — сказала я. — И у меня к тебе будут вопросы, но сначала выйди отсюда.
Мать посмотрела на меня так, будто я заговорила по-литовски. Потом развернулась и ушла в комнату, нарочито громко ступая пятками.
Марк включил лампу с увеличительным стеклом и наклонился над корпусом. Я стояла в дверях и считала удары собственного сердца.
— Сильно? — спросила я.
— Гребёнка цела, — сказал он. — Погнут вал и сломан кулачок подачи. Плюс лопнула накладка. Работы — недели на три. Если накладку не найду, будет хуже.
— Я заплачу.
— Нет, — сказал он. — Платить будет тот, кто ломал. Это не про деньги, Эля. Это про то, что она пришла в мою мастерскую и взяла руками вещь, которую я взял под ответственность.
Я кивнула. И впервые… нет, не так. Я в ту минуту поняла, что мой вчерашний вечер с его тихой хорошей рыбой и похвалами был представлением, которое кто-то разыграл специально для меня.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ. КАК ОНА ПРИЕХАЛА
Накануне, в начале октября, Калининград был мокрый и жёлтый. Я стояла у седьмой платформы автовокзала, держала в руках стаканчик с чаем и повторяла про себя то, что собиралась сказать.
— Если она начнёт про «тебе двадцать семь, пора», — говорила я Марку, — ты просто молчишь.
— Молчу, — согласился он.
— Если про квартиру — молчишь.
— Молчу.
— Если про Руслана… — я осеклась. — Про Руслана я сама.
— А что с твоим братом? — спросил Марк.
— С моим братом всегда одно и то же, — сказала я. — Он берёт, мама просит, я плачу.
Автобус из Черняховска пришёл с опозданием на двадцать минут. Мать вышла последней, в тёмно-зелёном пальто, с аккуратной укладкой и с сумкой на колёсиках, которую я ей подарила на шестидесятилетие. Тридцать лет она проработала главным бухгалтером в управляющей компании, и осанку эту нельзя было спутать ни с чем.
— Дочь, — сказала она и подставила щёку.
— Здравствуй, мама. Это Марк.
— Марк, — повторила она. — Красивое имя. Вы, Марк, чем занимаетесь?
— Реставрацией механизмов, — ответил он и взял сумку. — Часы, шкатулки, заводные автоматы.
— Очаровательно, — сказала мать.
Я тогда услышала в этом слове только вежливость. Теперь понимаю, что это был диагноз.
Дома она осмотрела кухню, провела пальцем по верхней полке, нашла там чистоту и слегка расстроилась. Похвалила свет, похвалила окна, спросила, сколько стоит аренда, и, услышав сумму, подняла брови.
— Тридцать две? За сорок квадратов? Да вы с ума сошли.
— Нас устраивает, — сказала я.
— А своё когда?
— Копим, — сказал Марк. — На первый взнос.
— Копят, — усмехнулась мать. — Копить надо с зарплаты, а не с настроения.
— Мама.
— Молчу, молчу, — она подняла ладони. — Я вообще приехала посмотреть, как живёт моя дочь. Имею право?
Ужин был хороший. Марк запёк треску с лимоном, я нарезала салат, мать ела аккуратно, промокала губы салфеткой и расспрашивала его о детстве, об институте, о родителях. Он отвечал спокойно: отец умер, мать живёт в Светлогорске, учился на инженера-механика, потом ушёл в реставрацию, шесть лет сотрудничает с двумя музеями и частными собирателями.
— С музеями, — одобрительно кивнула мать. — Это уже серьёзно. А оклад?
— Я не на окладе. Я по договорам.
— То есть оклада нет, — перевела она.
— Есть доход, — сказал Марк. — В прошлом году он был выше среднего по области.
— В прошлом году, — повторила мать. — А в этом?
— Мама, — сказала я, — ты счёт не хочешь проверить? Может, у нас и кассовая книга найдётся.
Она засмеялась, как будто я удачно пошутила. Марк убрал тарелки, поставил чайник, достал домашнее печенье. Мы сидели до одиннадцати, и всё было почти нормально. Почти.
Один раз она спросила:
— А там что за дверь?
— Мастерская, — ответила я.
— Дома? — уточнила мать.
— Дома. Два с половиной метра на три. Стол, шкаф, станок, кушетка.
— И вы там шумите?
— Там тише, чем в библиотеке, — сказал Марк. — У меня самый громкий звук — это пинцет.
Мать улыбнулась уголками губ.
— Надо же, — сказала она. — Пинцет.
Перед сном она вышла ко мне на кухню, когда Марк уже ушёл к себе. Села, сцепила пальцы, помолчала.
— Эля, — произнесла она. — Руслану нужно шестьсот.
Я поставила чашку.
— Тысяч?
— Тысяч. Он влез в историю с автомобилем, залог, проценты. Если не закрыть до февраля, у него отберут машину, а без машины он не работает.
— Он таксует на этой машине полтора месяца в году, — сказала я. — Остальное время она стоит у твоего гаража.
— Он мужчина, ему тяжело.
— Мне тоже бывает тяжело.
— Ты справишься, ты всегда справлялась, — сказала мать. — Ты у меня железная.
— Железная, — повторила я. — Мама, я перевожу тебе пятнадцать тысяч каждый месяц. Я оплачиваю тебе стоматолога. Летом я поменяла тебе котёл.
— И я благодарна.
— Шестисот у меня нет.
— Возьми кредит, — сказала она спокойно, будто предлагала взять зонт. — Пока ты не замужем, тебе дадут. А потом ты распишешься с этим своим мастером — и всё, и ты уже не одна решаешь.
Вот тут я и услышала. Не про кредит. Про «потом».
— Ты приехала не на Марка посмотреть, — сказала я. — Ты приехала успеть до него.
— Не выдумывай.
— Спокойной ночи, мама.
Она ушла в комнату. Я ещё минут двадцать сидела на кухне и смотрела, как по стеклу ползут капли. Думала, что завтра разберёмся. Не разобрались.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЧТО БЫЛО СКАЗАНО В МАСТЕРСКОЙ
Утром я уехала на объект в семь. В половине десятого отключили электричество, а в начале одиннадцатого я уже стояла в коридоре и слушала хруст.
Потом, когда мать вышла в комнату, Марк пересказал мне всё, что было до моего прихода. Пересказал без выражения, глядя в лупу, будто зачитывал опись.
Она пришла к нему в мастерскую с чашкой кофе. Сказала: «Покажите, чем вы тут занимаетесь». Он показал. Достал поднос с разобранным часовым механизмом, показал гребёнку шкатулки, объяснил, как птица поднимает крылья и поворачивает голову.
— И кому это нужно? — спросила мать.
— Людям, которые это покупают, — ответил он.
— Взрослый мужчина с куколками, — сказала она. — Вам не стыдно?
— Нет.
— А должно быть стыдно, — заявила мать. — Моя дочь ездит по стройкам в каске, мёрзнет, считает вентиляцию в жилых домах. Она делает дело. А вы крутите винтики и ждёте, когда она придёт и накормит.
— Вчера кормил я, — напомнил Марк.
— Это ничего не значит.
Потом она увидела его руки. Он положил ладони на стол, и на сгибе левого локтя, когда рукав сполз, стали видны точки.
— Это что? — спросила мать и взяла его за запястье.
— Отпустите, пожалуйста.
— Я спрашиваю, что это?
— Я сдаю кровь, — сказал Марк. — Двадцать восемь раз. Через две донации получу звание.
— Знаю я таких доноров, — произнесла мать. — Вот оно что. Теперь мне всё понятно. Сидит дома, нигде не числится, руки исколоты. И к моей дочери прилип.
Марк сказал, что в эту секунду почувствовал не обиду, а странное спокойствие. Так бывает, когда понимаешь: человек напротив не ошибается, а работает по заранее написанному тексту.
— Выйдите из мастерской, — сказал он.
— Не указывайте мне.
— Это рабочее помещение. Здесь чужие вещи.
— Чужие! — мать подошла к столу. — Вот эта?
И взялась за шкатулку.
Дальше я уже слышала сама.
…Я вошла в комнату, где она сидела в кресле, прямая, с телефоном в руках.
— Мама, я вызвала тебе такси до автовокзала, — сказала я. — Автобус в четырнадцать десять. Билет я оплатила.
— Ты меня выгоняешь?
— Я тебя провожаю.
— Из-за железки? — она хлопнула ладонью по подлокотнику. — Из-за какой-то железки ты выставляешь родную мать?
— Из-за того, что ты влезла в чужую работу руками и сломала её, — сказала я. — И ещё из-за того, что ты назвала донора зависимым, а взрослого мужчину — бездельником, стоя в его мастерской и держа в руках его хлеб.
— Я тебе добра хотела!
— ВРЕШЬ! — повторила я. — Мама, ты вчера попросила у меня шестьсот тысяч для Руслана. А сегодня сломала вещь на сто восемьдесят. Ты вообще понимаешь, что ты в моём доме натворила за сутки?
Она встала. Лицо у неё стало сухое и жёсткое.
— Я тебя растила без мужа. Я тебе всё отдала.
— Ты меня растила с мужем, — поправила я. — Папа ушёл, когда мне было девятнадцать. И отдала ты мне, мама, многое, не спорю. Я тебе за это плачу шесть лет подряд. Каждый месяц, без пропусков.
— Платишь? — она сощурилась.
— Нет, — сказала я. — Счёт тебе выставит владелец шкатулки.
— Пусть попробует.
— Попробует, — кивнула я. — Акт приёмки, фотографии «до», моё свидетельство и свидетельство Марка. Ты держала шкатулку в руках. Это называется «причинение вреда имуществу».
Мать молчала, и было слышно, как в мастерской тихо щёлкнула лампа.
— Ты не посмеешь, — наконец сказала она.
— Я посмею сделать то, что считаю правильным, — ответила я. — И, мама, ещё одно. Марк не будет подавать заявление. Он вчера за тобой посуду мыл и не станет тащить шестидесятилетнюю женщину в суд.
— Вот видишь.
— Не вижу, — сказала я. — Потому что платить всё равно придётся.
ЧАСТЬ ЧЕТВЁРТАЯ. СЧЁТ
Такси пришло в двенадцать сорок. Мать собиралась молча, тщательно, складывала блузки по сгибам, будто упаковывала доказательства собственной правоты.
У двери она обернулась.
— Эля. Ты подумай про Руслана.
— Я подумала, — сказала я.
— И?
— Садись, пожалуйста, в машину. Водитель ждёт.
Она уехала. Я закрыла дверь, прислонилась к ней лбом и постояла. Потом пошла в мастерскую.
Марк уже разложил детали по ячейкам, сфотографировал каждую, подписал. Он сидел, подперев подбородок кулаком, и смотрел на корпус.
— Я напишу владельцу сегодня, — сказал он.
— Напишем вместе, — сказала я. — И ещё я посчитала.
— Что посчитала?
Я положила перед ним лист. Там были мои столбики — я же сметчица по складу ума, у меня любое горе превращается в таблицу.
— Шесть лет. Пятнадцать тысяч в месяц, — сказала я. — Это миллион восемьдесят. Плюс котёл — восемьдесят шесть. Плюс зубы — сто двенадцать. Плюс холодильник, стиральная машина, страховка на дом. Итого примерно миллион четыреста.
— Зачем ты это считаешь?
— Чтобы знать цифру, от которой отказываюсь, — сказала я. — Марк, я больше не буду переводить.
Он поднял голову.
— Совсем?
— Нет, не совсем, — сказала я. — Я переведу но за вычетом стоимости восстановления шкатулки. Сколько скажет владелец. Хоть сто восемьдесят, хоть сорок. По пятнадцать в месяц. Сколько месяцев выйдет — столько она будет жить без моих переводов.
Марк долго молчал.
— Это жёстко, — сказал он.
— Она тридцать лет сводила дебет с кредитом. Пусть сведёт.
Владелец шкатулки, Казимир Янович, оказался человеком пожилым и на удивление спокойным. Он приехал через два дня, посмотрел детали, повертел в пальцах погнутый вал, поцокал языком.
— Кулачок я найду, — сказал Марк. — Накладка — вопрос.
— Накладку закажем в Варшаве, — сказал старик. — Не трагедия. Трагедия — это когда гребёнку ломают. Вы гребёнку спасли.
— Назовите сумму ущерба, — попросила я.
— Девяносто четыре тысячи, — подумав, сказал он. — С доставкой и работой. Но платить будет не Марк, а тот, кто ломал. Я правильно понимаю?
— Правильно, — сказала я. — Платить буду я, а возвращать — она.
— Строгая вы женщина, Элеонора.
Мать позвонила через девять дней. Первого числа, когда перевода не пришло.
— У меня сегодня ничего не поступило, — сказала она вместо приветствия.
— И не поступит.
— Это что, наказание?
— Это погашение ущерба, — сказала я. — Девяносто четыре тысячи, мама. Делим на пятнадцать — получается шесть месяцев и ещё немножко. С октября по март.
— Я на эти деньги лекарства покупаю!
— Лекарства покупай из пенсии, — сказала я. — У тебя пенсия двадцать шесть тысяч, дом свой, огород, долгов нет. Прожить можно.
В трубке стало тихо.
— А Руслан? — спросила она.
— А Руслан пусть продаст машину и закроет залог, — сказала я. — Выручит больше, чем должен.
— Он без машины пропадёт.
— Мама, он без машины просто начнёт ходить пешком.
Она положила трубку. Перезвонила через неделю. Голос был другой — ниже, тише, уже без той бухгалтерской меди.
— Элеонора. Я была не права насчёт его рук.
— Это хорошо, — сказала я.
— Я испугалась, — сказала мать. — Ты у меня умная, ты в тридцать лет будешь начальником отдела, а он… он в свитере сидит и крутит винтики.
— Он в свитере сидит и крутит винтики, — повторила я. — А в августе он закрыл заказ на двести сорок тысяч. А я в августе получила сто десять. Мама, ты хоть раз спросила, сколько он зарабатывает, прежде чем объявить его нахлебником?
— Не спросила, — призналась она.
— Вот и вся история.
В марте долг закрылся. Я не праздновала. Просто первого апреля снова отправила пятнадцать тысяч — потому что она моя мать, потому что котёл в доме старый, потому что я так решила, а не потому, что меня дожали.
Шкатулку Марк собрал к Рождеству. Казимир Янович приехал забирать её сам, в пальто и шляпе, и попросил завести при нём. Марк повернул ключ. Крышка откинулась, в гнезде поднялась крошечная птица с эмалевыми крыльями, повернула голову и запела — тонко, чисто, с лёгким латунным призвуком.
Старик снял шляпу.
— Вот за это вам и платят, — сказал он Марку. — Не за винтики.
Я стояла в дверях мастерской и ревела, как школьница, и мне было совершенно не стыдно.
Мы расписались в мае. Мать приехала. Сидела тихо, в тёмно-зелёном пальто, поздравила нас обоих и вручила Марку бумажный свёрток. Там была медная шестерня — та самая, которую она тогда выбила из механизма. Марк подобрал её с пола и отдал мне, а я, оказывается, в суматохе забыла её на столе, мать же от злобы спрятала её в сумку.
— Я почистила, — сказала мать. — Пастой. Полгода чистила.
— Полгода? — удивился Марк.
— Каждый вечер по чуть-чуть, — сказала она. — Думала.
Марк взял шестерню, посмотрел на просвет и положил в карман пиджака.
— Спасибо, Ада Феликсовна. Пусть лежит у меня.
Вот и вся мораль, если её вообще надо проговаривать. Труд не становится игрой оттого, что он тихий, домашний и непонятный постороннему человеку. Чужую вещь нельзя брать руками — ни фарфоровую, ни латунную, ни живую. А доброта дочери — это не коммунальная услуга, которую подают по трубам круглый год независимо от поведения жильцов. Доброту тоже иногда приходится отключать на профилактику. Чтобы помнили, что она не бесплатная.
