Телефон звонит в половине седьмого утра, и я сразу понимаю, что это мама. Только она умеет звонить так, будто у неё горит дом, а тушить его должна я. Девять дней по бабушке прошли позавчера. Стол на поминки накрывала я одна, посуду мыла тоже одна.
— Верочка, ты не спишь? Вот и славно, — тараторит мама, не дожидаясь ответа. — Сегодня в шесть приедем. Стасик со Златой тоже будут. Купи пирожных, только не тех, приторных.
— Мам, а зачем приезжать? Мы же только что виделись.
— Есть разговор. Семейный, серьёзный, — отвечает она и отключается раньше, чем я успеваю спросить что-нибудь ещё.
Я сижу на краю дивана в бабушкиной двушке на Угличской и разглядываю свои руки. Мне сорок три года. Семь из них я провела здесь, в квартире, где до сих пор пахнет корвалолом и печёными яблоками. Днём я работаю в районной библиотеке, а по ночам вскакивала от звона колокольчика, который бабушка держала под подушкой.
Колокольчик так и лежит на тумбочке. Убрать его у меня рука не поднимается.
К шести стол накрыт: эклеры, чайник, бабушкины чашки с золотой каймой. Мама входит первой и снимает перчатки, палец за пальцем, как актриса на сцене. За ней появляется мой младший брат Станислав в замшевом пиджаке, следом Злата. Живот у неё уже заметный: она ждёт двойню.
— Ой, Вер, у тебя тут прямо музей, — говорит Злата и морщит нос. — Как ты вообще дышишь в этой пыли?
— Нормально дышу. Семь лет дышала, и ничего.
— Девочки, не начинайте. — Мама опускается на стул и складывает руки на скатерти. — Вера, ты у нас разумная. Мы тебя всегда ставили в пример. Ты ведь понимаешь, что жизнь не стоит на месте?
Я наливаю чай и молчу. Когда мама начинает со слов «ты у нас разумная», дальше обычно выясняется, что разумной я должна быть за счёт себя. Так было, когда она продала мою комнату в общежитии «временно, Стасику на учёбу». Так было и семь лет назад, когда решали, кто переедет к бабушке после перелома шейки бедра.
— Короче, сестрёнка. — Станислав крутит на пальце ключи от «Тигуана». — Скажу как есть, без соплей. Бабуля четыре года назад оформила квартиру на меня. Дарственная, у нотариуса, всё по закону.
Чашка звякает о блюдце, и я не сразу понимаю, что это моя рука дрожит.
— Четыре года назад? — переспрашиваю я. — Стас, четыре года назад я брала кредит на функциональную кровать. Я продала свою машину, чтобы оплатить ей реабилитацию в Пятигорске. Ты об этом помнишь?
— Помню, конечно. Ты молодец, никто не спорит. — Он пожимает плечами. — Но у меня агентство на грани, свадебный сезон провалился, а у Златы двойня на подходе. Нам нужны метры. Ты же одна, тебе много не надо.
— Верочка, ну не делай такое лицо, — вмешивается мама. — Ты ухаживала по любви, правда? Ты ведь не за квартиру старалась, не такая ты у нас. А Стасик — мужчина, ему семью кормить.
Я смотрю на них по очереди. Мама поправляет брошь. Злата гладит живот и разглядывает потолок. Брат уже листает что-то в телефоне. Никто из них не отводит глаз от стыда, потому что никому здесь не стыдно.
— Значит, вы все знали, — говорю я тихо. — Я меняла ей памперсы, я кормила её протёртым супом с ложки. А вы в это время знали, что я живу в чужой квартире?
— Не драматизируй, а? — Станислав выкладывает на стол файлик с бумагами. — Даю тебе десять дней. Найди съём, грузчиков оплачу. В субботу придёт дизайнер, Злата хочет тут всё перекроить.
— Десять дней — это щедро, — добавляет Злата. — Мама вообще говорила, что хватит трёх.
Злата сказала «мама», и та появляется на следующий же вечер. Альбина Рудольфовна, бывший товаровед универмага, с причёской, которая не шелохнётся даже в ураган. В прихожую она входит не разуваясь. Взглядом обводит коридор так, будто составляет опись имущества.
— Собираешься? Правильно, — заявляет она вместо приветствия. — Только давай без самодеятельности. Посудомойка и плазма остаются. Это наследство, а наследство теперь Станислава.
— Посудомойку я покупала на свои отпускные, — отвечаю я. — Бабушка у меня мыть посуду не умела, Альбина Рудольфовна. Она ложку держала с трудом.
— А чеки где? Нет чеков — нет разговора. — Она снисходительно улыбается. — И ещё одно, деточка. Говорят, ты собираешься требовать деньги за лекарства. Выбрось из головы. Ты семь лет жила здесь бесплатно, считай, что это была аренда. Моей Златочке волноваться нельзя.
— Знаете, что я поняла? — говорю я и открываю ей дверь. — В этой семье волноваться нельзя всем, кроме меня. Пошла ВОН!
Она уходит, громко цокая каблуками по лестнице. Через минуту телефон вздрагивает от маминого сообщения: «Верунь, не ругайся со сватьей. Стасик обещал перекрыть мне крышу на даче, когда разберётся с квартирой. Ты же умная, будь мудрее».
Я сажусь между коробками. Плакать не получается: слёзы будто выплакались за семь лет вперёд. Взгляд сам собой падает на нижнюю полку, где стоит бабушкина «Книга о вкусной и здоровой пище» 1954 года. Брат её не тронул. Кому нужна старая поваренная книга?
Я вытаскиваю её. Из-под обложки, между страницей с кулебякой и страницей с расстегаями, выскальзывает плотный конверт. На нём бабушкиным почерком, крупным и неровным, выведено: «Вере. Только Вере».
Внутри лежит договор банковского вклада на триста сорок тысяч и записка: «Верушка, это тебе. Прости, что струсила. Всё поймёшь, когда прочтёшь дальше». Под ними — сложенный вчетверо листок. Это копия договора дарения с условием пожизненного содержания, подписанная Станиславом в тот же день, что и дарственная.
Я перечитываю его трижды. По этому документу мой брат обязался оплачивать бабушке лечение, лекарства, питание, сиделку и уход до последнего дня её жизни. Ниже лежит общая тетрадь в клетку, исписанная почти до конца. Это её дневник.
— Значит, вот как, — говорю я пустой кухне. — Я не помогала по-родственному. Я семь лет бесплатно работала за тебя, Стасик.
В субботу ровно в десять в дверь звонят. Станислав пришёл с дизайнером. Это худой молодой человек в широких брюках, который сразу начинает фотографировать углы.
— Тут, конечно, жесть, — бормочет он. — Перегородку сносим, делаем студию. Этот сервант — на свалку. Ковёр — туда же.
— Сервант останется до моего переезда, — говорю я. — Стас, на два слова.
Мы выходим на балкон, и я протягиваю ему копию договора. Брат пробегает её глазами. Уголок рта у него дёргается, но голос остаётся ленивым и уверенным.
— А, это… Слушай, нотариус сказал, так надёжнее. Формальность. Тебе что, жалко было бабуле кашу сварить?
— Формальность? Я посчитала, Стас. Сиделки, лекарства, кровать, Пятигорск, памперсы, массажист. Миллион двести шестьдесят тысяч. Отдай их, и я уеду хоть сегодня.
Он хохочет так, что дизайнер выглядывает из комнаты.
— Вер, ты перегрелась? Денег нет, всё в обороте. Скажи спасибо, что я не выставил тебе счёт за проживание. Мам, ты слышишь? — кричит он в прихожую.
Мама приехала следом, с пакетом пирожков из «Хлебницы». Выслушав, она всплёскивает руками.
— Верочка, ну что за счёты между родными? Ты меня огорчаешь. — Она понижает голос. — Альбина Рудольфовна, между прочим, предложила тебе пожить у неё в садовом домике под Тутаевом. Там, правда, туалет на улице и печку надо топить. Зато воздух какой!
— Мам, на дворе октябрь.
— Ну и что? Закалишься. Ты у нас крепкая.
Дверь распахивается, и влетает Злата. Свой живот она несёт впереди, как щит и как козырь в каждом споре.
— Почему коробки до сих пор не на лестнице?! — Голос у неё срывается на визг. — Мне врач запретил нервничать! У меня от этой старой пыли аллергия! Стас, почему она до сих пор здесь?
— Я съеду, — отвечаю я ровно. — Но заберу всё, что купила сама: посудомойку, стиральную машину, кровать и ортопедический матрас.
— Матрас?! — Злата хватается за сердце. — Ты грабишь моих нерождённых детей! Стас, сделай уже что-нибудь?!
Брат подходит ко мне вплотную. От него пахнет дорогим одеколоном и раздражением.
— Слушай меня, святая ты наша. Если в понедельник к обеду ты не исчезнешь, я поменяю личинку, а твоё барахло выставлю к мусоропроводу. И маме не плачься. Она за меня.
Мама молча кивает и протягивает Злате пирожок.
Вечером я сижу в маленьком кабинете на Свободы. Адвокат Ольга Генриховна Лисс, женщина лет шестидесяти с седым каре, листает мои бумаги и выписки из банковского приложения. Все переводы сиделкам и аптекам я, к счастью, проводила с карты.
— Сказать вам честно, Вера Олеговна? — Она снимает очки. — Ваш брат совершил классическую ошибку жадного человека. Он подписал обязательства и ни одного не выполнил. Есть ли соседи, которые подтвердят, что он здесь не появлялся?
— Тамара Ильинична с третьего этажа. Она видела его раз в полгода. И то в машине у подъезда.
— Превосходно. Завтра подаём иск о расторжении договора и возврате квартиры. Параллельно ходатайствуем о запрете регистрационных действий. Дальше будет видно, но без квартиры или без денег он у нас не уйдёт.
— Это правда возможно? — спрашиваю я и сама слышу в своём голосе детскую надежду.
— Возможно всё, если не бояться, — улыбается она. — А вы, судя по всему, бояться уже устали.
Выхожу на улицу, и легко. В семейном чате мигает сообщение от мамы: «Стасик говорит, ты бегаешь по юристам. Вера, как не стыдно? Что люди скажут? Сватья в шоке».
Я не отвечаю. Пусть сватья побудет в шоке, ей полезно.
В понедельник в девять утра у меня снова гости. Злата стоит на пороге с видом королевы. Позади неё два широкоплечих мужчины в тёмных куртках.
— Знакомься, Верочка, — тянет она сладко. — Это Тимур. Он покупает нашу квартиру. Мы взяли задаток, сделка сегодня в два. Так что давай, скатывай свой ковёр.
— Злата, никакой сделки не будет.
— Это с чего бы? — Из-за спин покупателей выныривает Станислав и на ходу поправляет запонку. — Вер, не позорь меня. Задаток два миллиона, я уже закрыл долги по агентству и внёс за таунхаус в Карачихе. Квартира фактически продана.
— Два миллиона за квартиру, на которую в пятницу суд наложил запрет? — Я протягиваю Тимуру копию определения. — Регистрировать переход права нельзя. Идёт спор по договору пожизненного содержания, который мой брат не исполнял ни дня.
Тимур читает молча, долго, шевеля губами. Потом медленно поворачивается к Станиславу.
— Стас, ты мне что говорил? Чистая квартира, без обременений, бабушка, мир её праху, и всё. А тут суд. — Голос у него тихий. — Сорвалась сделка по твоей вине — задаток возвращаешь вдвойне. Это закон, прочитай договор, а не моя фантазия.
Брат белеет так, что его лицо сливается со стеной.
— Тимур, это недоразумение! Сестра у меня с прибабахом, мстит из зависти. Я всё разрулю, честно!
— Четыре миллиона. До пятницы. — Тимур застёгивает куртку. — Не будет денег — будет другой разговор. В суде, плюс проценты и штрафы!
Когда дверь за ними закрывается, Злата сползает по стене и рыдает так громко, что, наверное, слышит вся Угличская. Станислав мечется по комнате и кому-то звонит. Через сорок минут влетает мама в расстёгнутом пальто.
— Вера! Что ты наделала?! — Она падает на табурет и хватается за грудь. — Стасику угрожают бандиты! Откуда у него четыре миллиона? Ты хочешь, чтобы твоего брата искалечили? Сейчас же забери свой иск!
— Мам. — Я сажусь напротив и беру её за руку, и она вздрагивает от неожиданности. — Где ты была, когда я ночевала у бабушкиной кровати на раскладушке? Ты хоть раз спросила, на что я покупаю продукты? Ты звонила узнать, как там Стасик. Так вот, твой Стасик давно вырос. Пусть живёт сам.
— Да как у тебя язык поворачивается?! Я тебя родила!
— И бабушка тебя родила. Только ухаживала за ней почему-то я, а не ты.
Тогда я достаю тетрадь в клетку. Злата перестаёт всхлипывать, брат замирает у окна.
— Это бабушкин дневник. Она писала его, когда не спалось. Послушайте, вам будет интересно.
Я открываю тетрадь на странице с загнутым уголком и читаю вслух:
— «Четырнадцатое марта. Стасик опять не приехал. Обещал привезти таблетки, сказал, что слишком дорого. Вера плачет на кухне и думает, что я сплю. Зачем я подписала ту бумагу? Он кричал, что если не подпишу, сдаст меня в пансионат, а Веру лишит всего через своих знакомых. Боюсь его. Только Вере не говорить, он и её запугает».
Мама закрывает лицо ладонями. Брат отступает к стене, будто тетрадь может его ударить.
— Я не заберу иск, — говорю я и аккуратно закрываю тетрадь. — Я подам ещё один: о признании дарения недействительным, потому что оно совершено под угрозами. Тамара Ильинична помнит, как ты орал на бабушку в день, когда приезжал нотариус. Она тогда даже полицию хотела вызвать.
— Вер… — Голос брата впервые в жизни звучит жалко. — Ты же не сделаешь этого. Мы же семья.
— Семья, Стас, — это когда приезжают с таблетками. А не с дизайнером.
Проходит семь месяцев. Май, за окном цветёт черёмуха, и я наконец открываю все окна в квартире на Угличской. Запаха корвалола больше нет. Пахнет свежей краской и кофе.
— Ну что, хозяйка, принимай! — Тамара Ильинична стоит в дверях с горшком герани. — Это тебе на новоселье. Хоть ты и не переезжала.
— Спасибо вам. Без вас ничего бы не вышло.
— Брось, — отмахивается она. — Я Зинаиде Фёдоровне обещала за тобой присмотреть. Она за тебя знаешь как переживала?
Суд я выиграла. Договор расторгли, но квартира стала совместной: часть мне, часть брату, ведь кое-какие бумаги у него были подписаны по закону. А потом Станиславу срочно понадобились деньги, чтобы рассчитаться с Тимуром. Свою долю он продал мне за треть цены. Добавить помог тот самый бабушкин вклад.
— Стас звонил? — спрашивает Ольга Генриховна, когда я забегаю к ней с тортом.
— Писал. Просил одолжить на аренду. Они со Златой и двойней снимают однушку в Брагине. Альбина Рудольфовна к себе не пустила, у неё, видите ли, нервы.
— А мама?
— Мама звонит каждый день, — усмехаюсь я. — Плачет, что Стасик требует продать дачу, ту самую, где он обещал перекрыть крышу. Хочет закрыть его кредиты.
— И что вы ей отвечаете?
— Что я её люблю. И что после семи вечера телефон у меня выключен.
Колокольчик я так и не выбросила. Он стоит на полке рядом с поваренной книгой. В июне я лечу на Алтай, одна, с рюкзаком. А по вечерам хожу на курсы реставрации старых книг.
Вчера я опубликовала фотографию рюкзака у порога и подписала её так: «Я долго считала, что любовь нужно заслужить. Оказалось, что для начала её нужно перестать отдавать тем, кто приходит с рулеткой вместо таблеток».
Под постом сорок лайков, а от мамы ни одного. Впервые в жизни меня это не задевает.
