Мартовская капель барабанит по жестяному козырьку перинатального центра на улице Чкалова. Вера стоит в вестибюле, прижимая к груди два одинаковых конверта: один перевязан розовой лентой, другой — сиреневой. Её дочкам, Мирре и Ульяне, сегодня ровно неделя. После кесарева шов тянет при каждом шаге, но Вера улыбается, потому что за стеклянной дверью маячит её муж.
— Соболева, вы поосторожнее на ступеньках, — ворчит санитарка тётя Шура, придерживая дверь. — Двойня — это вам не кошёлка с картошкой. Муж-то ваш где, сам будет нести или мне до машины тащить?
— Сам, тётя Шура, сам, — смеётся Вера. — Он неделю на это настраивался.
Глеб действительно уже у крыльца. Возле его серебристой «Шкоды Октавии» покачивается связка гелиевых шаров — тридцать штук, розовых и белых, с надписью «Мои принцессы». В руке у него корзина с белыми тюльпанами, на лице — широкая, почти мальчишеская улыбка.
— Верунь! Мои вы девчонки! — гремит он на весь двор так, что оборачиваются курящие у ворот папаши. — Ну-ка, дай сюда старшую. Которая из них старшая? Эта? Ой, нос мой, точно мой!
— Старшая — Мирра, у неё розовая лента, — Вера бережно передаёт конверт. — Глеб, ты что, все шары в городе скупил?
— Для своих ничего не жалко, — подмигивает он и целует её в висок. — Садись назад, к ним, я люльки ещё вчера пристегнул. Музыку тебе включил — ту самую, под которую мы на Волге гуляли.
Медсестра из окна второго этажа машет им рукой. Вера ловит себя на том, что глаза щиплет от слёз. Последние полгода они с Глебом цапались то из-за денег, то из-за его матери, то из-за ремонта, но сейчас ей кажется, что всё это осталось где-то за больничным забором, вместе с талой грязью.
Первые два квартала Глеб насвистывает. Потом свист обрывается, и в салоне повисает странная, вязкая тишина. Вера видит в зеркале заднего вида его глаза — сосредоточенные, бегающие, как у школьника перед вызовом к директору.
— Глебушка, а Мирра сегодня ночью так смешно чихнула, — пробует она. — Как котёнок. А Уля, представляешь, уже голову чуть-чуть держит, врач сказал, что крепкая.
— Угу, — бросает он, не отрывая взгляда от дороги. — Молодцы.
— Ты чего? Начальник опять с отчётами достал?
— Да всё нормально, Вер. Просто… дорога скользкая. Не отвлекай, ладно?
Вера обиженно замолкает и поправляет сиреневую ленту на конверте Ульяны. Она решает, что муж просто перепугался: одно дело — ждать детей, и совсем другое — везти их домой, понимая, что обратной дороги нет. Мужчины, думает она, порой взрослеют прямо за рулём.
***
Сталинка на улице Свободы встречает их облупленным фасадом и знакомыми лепными завитками над подъездом. Эту квартиру Вере оставила бабушка, Антонина Яковлевна, по завещанию — ещё за четыре года до свадьбы. Вера поднимает глаза к своим окнам на четвёртом этаже и замирает.
— Глеб, — медленно говорит она. — Это что у нас на подоконнике?
— Где? — он делает вид, что возится с ремнём люльки.
— Не притворяйся. Там ящики с рассадой. Помидорная рассада, Глеб, в моей гостиной! И занавески какие-то оранжевые. Кто у нас дома?
— Ну… мама. Мама приехала. Ты же сама говорила, что с двойней одной не справиться.
Вера и правда это говорила — но имела в виду свою маму из Костромы, которая обещала приехать на месяц в апреле. Зинаида Петровна, мать Глеба, жила в Рыбинске в собственной двушке и навещала их от силы дважды в год. И каждый её визит заканчивался валерьянкой — у Веры.
— Надолго? — коротко спрашивает Вера.
— Пойдём наверх, там поговорим. Девочек простудишь.
У двери Вера машинально лезет в карман за связкой ключей. Глеб перехватывает её запястье — неожиданно цепко, почти грубо.
— Не трудись. Твои не подойдут, я личинку сменил.
— Ты… что сделал?
Ответить он не успевает. Дверь распахивается изнутри, и на пороге вырастает Зинаида Петровна — грузная, с химической завивкой цвета ржавчины, в Верином шёлковом кимоно. Это кимоно Вере привезла из Японии сестра, Вера надевала его по праздникам и берегла, как реликвию.
— Явились! — объявляет свекровь, не сдвигаясь ни на сантиметр. — Я тебе так скажу, Верочка: с младенцами по лестнице еле ползёте, а сквозняк я одна тут сторожить должна? Давай сюда, давай, покажи бабушке внучек!
В прихожей пахнет килькой и корвалолом. Вдоль стены громоздятся четыре клетчатых баула, перетянутых бельевой верёвкой. На Верином старинном трюмо, бабушкином, стоят банки с соленьями, а на вешалке висят три необъятных пуховика — её собственный зимний пуховик валяется на полу под обувной полкой.
— Здравствуйте, Зинаида Петровна, — тихо произносит Вера, ставя корзину с тюльпанами на табурет. — А почему мой пуховик на полу?
— А потому что места нет, — пожимает плечами свекровь. — Нынче, Верочка, у нас всё по-новому будет. По-человечески. Я тебе так скажу: хватит барствовать.
Вера проходит в гостиную — и у неё темнеет в глазах. Две белые кроватки, которые они с Глебом собирали по инструкции весь февраль, исчезли. На их месте стоит раскладной диван, застеленный клетчатым пледом, а вместо пеленального столика — тумбочка с телевизором и пузырьками лекарств.
— Где кроватки? — голос у Веры срывается.
— В спальне, — бурчит Глеб из коридора. — Влезли. Боком, но влезли.
— Глеб. Объясни мне. Прямо сейчас.
Он заходит, прикрывает за собой дверь и долго рассматривает свои носки. Потом выдыхает, как перед прыжком в прорубь.
— Мама продала… в смысле, отдала свою квартиру Алке. По дарственной. У Алки трое пацанов, они с Серёгой по съёмным халупам скитались, сама знаешь. А маму мы забираем к себе. Навсегда. Она будет жить в зале.
— Навсегда?! — Вера смотрит на мужа, как на незнакомца. — У нас две комнаты, Глеб! Две! Ты забыл, сколько вечеров мы эти обои с зайцами выбирали? Ты сам ругался, что краска для детской должна быть без запаха!
Из кухни, громыхая бабушкиной чугунной сковородой, подаёт голос Зинаида Петровна:
— Ой, развела тут оперу! Я тебе так скажу, Верочка: младенцу, хоть одному, хоть двум, кроме сиськи и сухой пелёнки, ничего не надо. В спальне прекрасно поместитесь. А у меня колени, мне телевизор нужен большой и воздух. И вообще, у твоих родителей в Костроме домина с огородом. Не нравится — бери своих девок и езжай туда. Глеб тут прописан, он муж, имеет право мать родную привезти!
***
Вера опускается на край чужого дивана. Шов под повязкой ноет так, будто его прижгли утюгом. Мирра в конверте начинает кряхтеть, и этот звук возвращает её в реальность.
— Глеб, — шепчет она. — Ты слышишь, что говорит твоя мать? Меня выселяют в Кострому. Из бабушкиной квартиры. С двумя недельными детьми.
— Не передёргивай, — у Глеба краснеет шея, потом уши. — Никто тебя не выселяет. Мама предложила вариант, если тебе тесно.
— Тесно мне станет, когда здесь начнут хозяйничать без меня. Замки ты зачем поменял?
— Потому что мама попросила! — взрывается он. — Ей нужно было вещи завезти, пока ты лежала. И хватит истерить, Вера. Я, между прочим, в этой квартире ламинат своими руками стелил. Трубы в ванной менял. Проводку тянул. Так что не надо мне тут про бабушку — я в эти стены вложился не меньше твоего!
— Ты стелил ламинат на деньги, которые я заработала на репетиторстве.
— Да кому теперь нужны твои уроки сольфеджио? — он кривит губы. — Ты в декрете, Вер. На ближайшие три года ты — ноль. Пособие — смех. Кормлю вас я. Так что давай без бунтов. Мама сделала доброе дело — спасла Алку. Теперь наш черёд. А начнёшь скандалить — заберу девчонок, уеду к Алке в Рыбинск, и посмотрим, как ты тут одна запоёшь.
Он стоит у двери, расставив ноги, как вратарь. Над его плечом маячит Зинаида Петровна, вытирая руки о Верино кимоно. На лице свекрови — тихое торжество человека, у которого карта наконец легла.
Вера вдруг очень ясно понимает всё. Шары, тюльпаны, песня про Волгу — это был наркоз. Они ждали её слабой, растерянной, с трясущимися руками и молоком на блузке, ждали, что она проглотит, лишь бы не было ссоры при детях.
Ульяна в соседнем конверте открывает мутно-синие глазки и смотрит на мать — серьёзно, совсем по-взрослому. И в этот миг страх в груди Веры оседает, как пена в кастрюле, оставляя на дне что-то холодное и твёрдое.
— Ладно, — говорит Вера ровным голосом. — Я устала. Пойду в спальню, девочкам пора есть.
— Вот! — Зинаида Петровна всплёскивает руками. — Слышь, Глебушка? Я тебе так скажу: бабу надо сразу на место ставить, потом спасибо скажет. Иди-иди, кормилица. А я сыночку котлеток нажарю.
Следующие три дня Вера живёт тише воды. Она протискивается между кроватками боком, как краб, слушает лекции о том, что «двойню грудью не выкормишь, смесь давай, не мучь детей», и молча моет посуду, которую свекровь сваливает в раковину горой. Глеб ходит по квартире в трениках, щёлкает пультом, командует: «Вер, чайку», — и явно чувствует себя полководцем после выигранной битвы.
Но в первый же вечер, заперевшись в ванной под шум воды, Вера набирает номер, который знает наизусть с девятого класса.
***
— Соболева? Ты же рожать должна была, — хрипловато отзывается Марьяна Гаврилова. — Или уже? Поздравляю. Чего шепчешь, как партизанка?
— Марьяш, у меня война, — Вера прижимается лбом к холодному кафелю. — Свекровь переехала насовсем, заняла детскую. Глеб сменил замки, пока я была в роддоме. Говорит, что раз он клал ламинат, то имеет право решать, кто здесь живёт.
На том конце повисает пауза. Потом слышится щелчок зажигалки и длинный выдох.
— Так. Квартира у тебя от Антонины Яковлевны? По завещанию?
— Да. За четыре года до брака. Свидетельство о праве на наследство у меня в папке, в бабушкином секретере.
— Глеб там прописан?
— Зарегистрирован. С моего согласия, три года назад. Свекровь — вообще никак.
— Солнце моё, — в голосе Марьяны звенит удовольствие охотника, увидевшего следы. — Наследство — это твоя личная собственность, хоть ты десять раз замужем. Ламинат его — пусть в суде доказывает неотделимые улучшения, а я посмотрю, сколько там насчитают с учётом твоих денег. А мамаша его — посторонний человек в твоей квартире. Когда они оба уходят из дома?
— Глеб в восемь на работу. Свекровь по четвергам ездит на оптовую базу на Московском, за крупой. Часа на три.
— Значит, четверг, — отрезает Марьяна. — Я привезу слесаря и двух ребят из охранного агентства. Документы приготовь. И, Вер… не вздумай им ничего показывать. Улыбайся и кивай.
В четверг утром Глеб, насвистывая, уезжает на «Шкоде». В девять двадцать Зинаида Петровна, натянув берет, выкатывает за дверь сумку на колёсиках. Вера стоит у окна, пока ржавая завивка не скрывается за углом, и только тогда нажимает вызов.
Через двадцать пять минут на площадке стоит целый десант. Марьяна — в длинном чёрном пальто, с кожаной папкой. Пожилой слесарь дядя Коля, похожий на усатого моржа. И двое молчаливых парней в куртках с нашивкой охранного агентства «Бастион».
— Ну что, мать-героиня, — Марьяна обнимает её одной рукой, чтобы не задеть шов. — Показывай поле боя. Дядь Коль, вот выписка из ЕГРН, вот свидетельство о наследстве. Собственник — вот она, стоит в тапочках.
— Да мне хоть сам губернатор, — басит слесарь, разглядывая замок. — Ишь, поставили китайщину. Минут десять, хозяюшка, и будет у вас итальянец. Его хоть ломом ковыряй.
Дрель взвизгивает, металлическая стружка сыплется на коврик. Вера держит на руках Мирру, а Ульяна спит в люльке у её ног. Когда дядя Коля вкладывает ей в ладонь новенькие ключи на кольце, у неё дрожат пальцы.
— Теперь — генеральная уборка, — командует Марьяна. — Ребята, всё, что не принадлежит хозяйке, — аккуратно на площадку. Аккуратно, я сказала, не швырять! Нам потом в суде никто не должен сказать, что мы портили имущество.
Охранники выносят баулы, пуховики, банки с соленьями, раскладной диван по частям, ящики с помидорной рассадой. Вера сама снимает с вешалки кимоно, которое свекровь бросила на спинку стула, и прячет его в шкаф. Вещи Глеба — костюмы, кроссовки, игровую приставку — Марьяна велит сложить в плотные строительные мешки.
— Теперь пиши заявление на снятие с регистрации, — Марьяна выкладывает бланк на подоконник. — Иск о признании утратившим право пользования я подам сегодня же, электронно. И заявление о расторжении брака с алиментами — заодно.
— А если он не уйдёт? — спрашивает Вера.
— А для этого у нас есть Тимур, — кивает Марьяна на широкоплечего охранника. — Тимур, ты остаёшься на площадке. В квартиру никого, кроме нас.
— Понял, — коротко отвечает Тимур и встаёт у стены, сложив руки.
Вдвоём с Марьяной они затаскивают обратно две белые кроватки. Вера распахивает форточку, выпуская запах кильки и корвалола, и впервые за неделю дышит полной грудью.
***
Без пяти двенадцать на площадке гудит лифт. Вера прилипает к глазку. Из кабины, отдуваясь, выползает Зинаида Петровна с тележкой.
— Это ещё что за цыганский табор? — бормочет свекровь, глядя на баулы. Потом прищуривается. — Батюшки… Так это ж моё! Мой плед! Моя рассада!
Она бросает тележку и замечает Тимура.
— А ты кто такой? Вор? Грабитель? Люди, грабят! — Она кидается к двери, пытается вставить ключ, но тот упирается в новую личинку. — Вера! Открывай немедленно! Я тебе так скажу, змея подколодная, ты у меня сгниёшь! Глеба на тебя натравлю!
Вера спокойно нажимает кнопку переговорного устройства на видеодомофоне.
— Зинаида Петровна, не надо бить ногами по двери. Она дубовая, бабушкина, а вот колени у вас больные. И девочек разбудите.
— Ты что творишь, бесстыжая?! Это квартира моего сына!
— Это квартира моей бабушки, а теперь — моя. По документам. Ваши вещи упакованы бережно, ни одна банка не разбилась. Гостиница закрыта, Зинаида Петровна.
— Глеб тебя на мороз вышвырнет! В Кострому твою, к курам!
— Глебу тоже вход закрыт, — Вера говорит медленно, почти ласково. — Заявление о снятии его с регистрации уже подано. А насчёт Костромы — это же была ваша идея. Вот и поезжайте. Говорят, в Рыбинске у Аллы теперь целая квартира. Ваша бывшая.
Свекровь издаёт звук, похожий на гудок паровоза, выхватывает телефон и начинает орать в трубку. Через тридцать пять минут во дворе визжат тормоза «Шкоды».
Глеб влетает на площадку багровый, в распахнутой куртке, с галстуком набок. Зинаида Петровна сидит на баулах, обмахиваясь мешком гречки, и шумно грызёт сушку.
— Ну, ты! — Глеб кидается к двери, но Тимур делает шаг вперёд, и Глеб упирается ему в грудь. — Отвали, слышишь? Это мой дом! Вера! Вера, открой, по-хорошему прошу! Я полицию вызову, ты поняла?
Рядом с Верой у экрана стоит Марьяна и невозмутимо снимает всё на телефон.
— Вызывай, Глеб, — отвечает Вера в микрофон. — Я поставлю чайник. Наряд приедет, посмотрит свидетельство о наследстве, проверит лицензию у охраны — и вежливо попросит тебя с площадки. Ты жил здесь, потому что я тебя пустила. Не потому что имел право.
— Мы в браке! — визжит он. — Всё общее! Я ламинат клал! Я за трубы тысячи отдал!
— За ламинат я переведу тебе двенадцать тысяч в день, когда суд нас разведёт. С чеками, Глеб, если докажешь, всё по-честному. А вот за то, что ты пытался выставить меня из моего дома с двумя недельными дочками, — объяснишься с судьёй. Иск о разводе подан. Алименты — треть твоей зарплаты на двоих детей. И ещё отдельно — на моё содержание, пока девочкам не исполнится три. Марьяна говорит, при твоей премии сумма выйдет приличная.
— Какая ещё Марьяна?! — Глеб бледнеет.
— Гаврилова, — громко произносит Марьяна в микрофон. — Адвокатская палата Ярославской области. Привет, Глебушка. Помнишь, как ты на свадьбе говорил, что адвокаты — паразиты? Вот, паразитирую на тебе.
Зинаида Петровна вдруг соскальзывает с баулов и складывает руки у груди. Голос её становится тонким и жалобным.
— Верочка, деточка, ну прости ты нас, дураков старых! Я тебе так скажу — бес попутал, Алка надоумила. Ну куда я пойду? Алка меня не пустит, у неё Серёга пьёт, пацаны на голове ходят… Открой, Христом Богом прошу, я в уголке буду, тише мыши!
Вера долго смотрит на экран. На свекровь в берете, на мужа, который уже не грозит, а кусает губы.
— Зинаида Петровна, вы отдали свою квартиру дочери — это ваше право и ваш выбор, — наконец говорит она. — А я выбираю своих дочерей. Тимур проводит к выходу.
Она отключает домофон.
Ещё минут пятнадцать Глеб пинает перила, пытается сунуть Тимуру пятитысячную купюру и даже кричит соседке с пятого этажа, что жена у него ненормальная. Соседка, Розалия Марковна, бывшая учительница литературы, сухо отвечает: «Молодой человек, ненормально — это менять замки в чужой квартире», — и захлопывает свою дверь. Потом хлопает лифт, и всё стихает.
Марьяна убирает телефон в карман и прислоняется к косяку.
— Ну что, Соболева. Сделка века. Ты отдала мужа, свекровь, помидорную рассаду и двенадцать тысяч. А получила обратно квартиру и себя.
— Двенадцать тысяч потом, если докажет, что покупал ламинат. А себя — это главное, — Вера улыбается сквозь слёзы. — Знаешь, я ведь три дня думала, что без него пропаду. Что он прав и я действительно ноль.
— Ты учитель музыки с двумя дипломами, у тебя очередь из учеников и бабушкины стены. Ноль тут один — и он сейчас тащит баулы к лифту.
Вечером, когда все уходят, Вера ставит кроватки на их место — под обои с зайцами. Мирра сопит, раскинув ручки, Ульяна смешно морщит нос во сне. Вера садится между ними на пол, достаёт из шкафа японское кимоно и, помедлив, надевает его — просто так, без всякого праздника.
За окном капает с крыши, и где-то во дворе одинокий розовый шарик с надписью «Мои принцессы» цепляется за ветку старого тополя. Вера смотрит на него и думает, что принцессам, пожалуй, нужен не принц, а мать, которая не отдаст их замок без боя.
