В прихожей горела одна лампочка из трёх — остальные выкрутили ещё летом, чтобы экономить. Вера сняла ботинки, поставила их ровно, носками к стене. Галина Сергеевна стояла посреди коридора, сложив руки, и ждала, будто караулила с самого утра.
— Пришла, — сказала она вместо приветствия.
— Пришла, — Вера повесила сумку на крючок. — Как Денис сегодня?
— Как-как. Плохо. Занятие пропустили, потому что за занятие платить надо, — мать шагнула ближе. — Вера, давай без предисловий. Брату плохо, деньги теперь мне, его поднимать надо.
— Я и так отдаю половину.
— Половина — это капля. Ему массаж три раза в неделю, ему специалист нужен, ему тренажёр надо брать напрокат, — Галина Сергеевна загибала пальцы, как будто считала чужие грехи. — Ты молодая, здоровая, у тебя всё впереди. А у него — трубка в носу была, ты забыла?
— Я не забыла.
— Тогда почему у тебя новый шарф?
— Мне его подарили на день рождения, — тихо ответила Вера.
— Подарили, — повторила мать. — Значит, есть люди, которые дарят тебе шарфы. А брату кто подарит ноги, которые слушаются?
Вера промолчала. Она давно поняла, что спорить с матерью — всё равно что толкать стену плечом: стена не двигается, а плечо болит.
— Хорошо, — сказала она. — Я буду отдавать больше.
— Вот и умница. Вот и по-человечески.
Из комнаты донёсся стук трости о дверной косяк. Денис учился ходить заново, и каждый его шаг звучал в квартире, как отсчёт.
— Вер, ты? — позвал он.
— Я, Дэн.
— Зайди потом, я тебе покажу, я сегодня сам до окна дошёл.
— Зайду, — сказала она и улыбнулась в темноту коридора.
За её спиной мать добавила ровным голосом:
— И телефон свой перестань каждый год менять. Он у тебя нормальный.
— Я его не меняла два года.
— Значит, и ещё два протянет.
***
Так прошёл год. Потом второй начал наматываться на тот же барабан.
Вера вставала в шесть, возвращалась в девять, ела то, что оставалось, и отдавала деньги в первый же вечер после начисления. Мать принимала их без «спасибо», сразу пересчитывая.
— Тут меньше, чем в прошлый раз, — говорила она.
— Там премии не было.
— А почему не было?
— Потому что премия — это премия, а не зарплата.
— Плохо стараешься, значит, — заключала мать и убирала купюры во внутренний карман халата.
Подруги звали Веру то в кафе, то на каток, то просто пройтись. Она сначала отказывалась с сожалением, потом — механически, а потом её перестали звать.
— Аня замуж выходит, — сказала она как-то за столом. — Зовёт свидетельницей.
— Платье надо, — немедленно откликнулась мать. — Туфли надо. Подарок надо. Это сколько?
— Я бы старое платье надела.
— А ехать куда? В другой район? Такси, значит. Вера, у брата реабилитация, а ты по свадьбам.
— Я один вечер прошу.
— Один вечер, — мать положила ложку. — А Денис у нас, значит, круглосуточно. Ему не выходной.
— Галь, — подал голос отец, Андрей, не поднимая глаз. — Пусть сходит.
— Ты бы лучше молчал, — отрезала мать. — Ты у нас добрый за чужой счёт.
Вера не пошла. Аня обиделась и перестала писать.
В комнате брата тикали настенные часы, которые он сам когда-то чинил, ещё до аварии. Денис лежал и смотрел в потолок.
— Вер, а ты вообще где-нибудь бываешь? — спросил он.
— Бываю. На работе.
— Это не считается.
— Считается, Дэн. Там у меня даже стул свой.
— Смешно, — сказал он серьёзно. — Слушай, ты из-за меня, да?
— Нет.
— Врёшь.
— Вру, — согласилась она. — Но ты в этом не виноват.
Он долго молчал, разминая пальцы левой руки, которые слушались хуже правой.
— А кто виноват?
— Никто, — ответила Вера. — Так бывает.
***
В декабре всё изменилось за одну неделю.
Сначала Веру повысили — и сумма, которую ей назвали, была почти вдвое больше прежней. Она вышла в коридор, прижала телефон к груди и стояла так минуту, ничего не думая.
Потом Максим позвал её на набережную, где стояла наряженная ёлка, и достал из кармана маленькую коробочку.
— Вер, — сказал он. — Я долго готовился.
— Я вижу, у тебя руки ледяные.
— У меня всё ледяное, кроме намерений, — он открыл коробочку. — Выходи за меня.
— Максим…
— Только не говори «мне надо подумать». Ты два года всё обдумываешь и ничего себе не разрешаешь.
— Да, — сказала она быстро, пока не успела испугаться. — Да.
Он выдохнул так, что пар пошёл облаком, и надел ей кольцо поверх перчатки, потому что перчатку снять она не догадалась.
— Кольцо я буду носить на цепочке, — сказала Вера в тот же вечер.
— Почему?
— Потому что дома вопросы.
— Вер, тебе двадцать четыре.
— Мне двадцать четыре, и я живу в комнате площадью в девять метров, — ответила она. — Дай мне немного времени.
Дома она не сказала ни о кольце, ни о повышении. И впервые за долгие месяцы сделала то, чего сама от себя не ожидала: завела отдельный счёт и начала класть туда разницу.
Не на шубу. Не на отпуск в жарких странах. На скромную свадьбу, на платье и на четыре дня у моря — такой был план, коротенький, как список покупок.
А через две недели мать позвала её в комнату и закрыла дверь.
— Садись.
— Что-то с Денисом?
— С Денисом всё по-прежнему, и в этом всё дело, — Галина Сергеевна села напротив. — Мы с отцом посоветовались.
— И?
— Ты живёшь здесь. Ешь здесь. Стираешь здесь. Тебе деньги, по сути, не нужны.
— Мне нужны.
— На что? — мать наклонила голову. — Назови. Вслух.
Вера смотрела на неё и понимала, что любой её ответ будет разобран, взвешен и признан лишним.
— На жизнь.
— Жизнь у тебя обеспечена, — сказала мать. — Отдавай всё. Полностью. А я буду выдавать на проезд.
— Всё?
— Всё. Мне надоело каждый месяц у тебя выпрашивать, как у чужой.
Вера выдержала паузу. За стеной Денис снова стучал тростью, отмеряя шаги от кровати до двери.
— Хорошо, — сказала она.
— Вот и славно.
— Только на проезд мне нужно чуть больше, я теперь езжу с пересадкой.
— Это мы обсудим, — мать встала, довольная. — Вот видишь, как всё просто, когда ты не упрямишься.
Вера вышла в коридор и прислонилась затылком к стене. Кольцо под свитером холодило кожу.
Она отдавала «всё» ровно столько месяцев, сколько нужно было, чтобы разница стала суммой. И ни разу не оправдывалась.
***
За месяц до свадьбы всё разбилось об одну секунду.
Вера стояла в примерочной, в платье цвета топлёного молока, с простым лифом и юбкой без пышности. Продавщица поправила ей плечо, Вера сфотографировала отражение и написала подписи: «Ань, ну как? Или второе брать?»
Она нажала «отправить». И только потом посмотрела на имя вверху.
Телефон зазвонил через сорок секунд.
— Что это? — голос матери был ровным и страшным.
— Это платье.
— Я вижу, что платье. Я спрашиваю: что это?
— Я выхожу замуж, — сказала Вера. — В следующем месяце.
— За кого?
— За Максима.
— Кто такой Максим?
— Человек, с которым я полтора года, — Вера села на пуфик прямо в платье. — Ты знаешь, как его зовут. Я говорила.
— Я не запоминаю имена всех, кто мимо ходит, — мать сделала вдох. — На какие деньги ты покупаешь это… тряпьё?
— На свои.
— У тебя нет своих. Ты всё отдаёшь.
Вера молчала три секунды. Потом сказала ровно:
— Мне полгода назад подняли зарплату. Я отдавала столько же, сколько отдавала раньше. Разницу откладывала.
Тишина в трубке была плотная, как вата.
— Повтори.
— Мне подняли зарплату. Я откладывала разницу.
— Значит, ты нас обворовывала, — тихо сказала мать. — Всё это время.
— Я не обворовывала. Я отдавала ровно то, о чём договаривались.
— Ты врала!
— Я молчала.
— Это одно и то же! — голос сорвался вверх. — У тебя брат ходит по стенке, а ты себе на кружева копила! Ты жадная! Ты лицемерка!
— Я два года не была нигде, кроме работы и этой квартиры.
— Ой, бедная! — мать почти задохнулась. — Она страдала! Она в кино не сходила! А Денис у нас, значит, на курорте отдыхал!
— Денис не виноват. Ты виновата.
— Я?!
— Ты ни разу не спросила, чем я живу, — сказала Вера. — Ни разу. Ты спрашивала только «сколько».
— Потому что больше в тебе ничего нет!
Вера отняла телефон от уха, посмотрела на экран и нажала отбой. Продавщица делала вид, что раскладывает вешалки.
— Я беру это, — сказала Вера. — Первое.
Вечером она приехала к Максиму с одной сумкой.
— Ты бледная, — сказал он.
— Она узнала.
— Как?
— Отправила фото не туда, — Вера усмехнулась. — Вся моя конспирация — до первого нажатия пальцем.
— Сильно кричала?
— Она не кричит. Она приговаривает.
Максим налил ей воды и сел напротив.
— Что будем делать?
— Завтра заберу вещи, — сказала Вера. — Съезжу утром, пока они на процедуре.
— Поеду с тобой.
— Максим…
— Поеду с тобой, — повторил он. — И спорить не будем.
***
Они приехали в одиннадцать. Дверь была не заперта.
В прихожей, у самого порога, лежала куча одежды. Свитера, джинсы, бельё — всё свалено на пол и утоптано, как сваливают то, что уже не считают вещами.
— Вер, — тихо сказал Максим. — Иди, я сам подниму.
Она не ответила, шагнула в комнату — и остановилась.
Зимняя куртка лежала на кровати, распоротая по спине длинной полосой. Вторая, лёгкая, была изрезана крест-накрест. Рабочий ноутбук стоял на столе с проломленной крышкой, экран внутри пошёл чёрными звёздами.
Галина Сергеевна возникла в дверях, спокойная, с полотенцем через плечо.
— Проходите, — сказала она Максиму. — Раз уж явились.
— Здравствуйте, — ответил он. — Что здесь произошло?
— Наказание, — мать перевела взгляд на дочь. — За эгоизм.
— Ты порезала мои вещи, — сказала Вера.
— Я убрала лишнее.
— Ты сломала ноутбук. Он не мой, он рабочий.
— Значит, купишь новый, — мать пожала плечом. — Ты же у нас богатая. Ты же у нас тайно поднялась.
Вера медленно повернулась к ней.
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Я понимаю, что я тебя вырастила, — отчеканила Галина Сергеевна. — Кормила, лечила, поила. А ты у больного брата деньги из-под руки таскала.
— Я отдавала половину зарплаты, потом всю.
— Не всю!
— Я отдавала больше, чем ты когда-либо у меня просила вслух.
— Галя, — из глубины квартиры вышел отец. — Ну зачем ты куртки-то…
— Затем.
— Пап, — Вера посмотрела на него. — Ты видел, как она это делала?
Андрей потёр ладонь о ладонь.
— Вер, ты пойми, она на нервах. У нас Дениска, у нас деньги каждый месяц в минус…
— Ты видел?
— Видел, — сказал он. — Но ты тоже хороша, дочь. Скрывать — нехорошо. Надо было прийти и сказать: так и так, у меня свадьба.
— И что бы было?
— Мы бы решили сообща.
— Вы бы забрали, — сказала Вера. — Сообща.
— Не смей так с отцом! — мать сделала шаг вперёд. — Он тебя на руках носил!
— А потом поставил и больше не заметил.
Максим встал между ними, спокойно, не повышая голоса.
— Галина Сергеевна, мы сейчас соберём вещи и уедем.
— А вас вообще не спрашивают, молодой человек.
— Меня и не надо спрашивать, — сказал он. — Я просто предупреждаю, чтобы потом не было удивления.
— Удивления! — мать всплеснула руками. — Да я вас первый раз в жизни вижу!
— Это как раз и удивительно.
Вера присела на корточки перед кучей одежды, взяла в руки свитер, посмотрела на растянутый ворот. И вдруг сказала громко, ни на кого не глядя:
— Денис сам виноват.
В квартире стало очень тихо.
— Что ты сказала? — прошептала мать.
— Что слышала, — Вера подняла голову. — Никто его не заставлял садиться ночью на мотоцикл без шлема. Никто не гнал его на трассу. Он взрослый человек, он выбрал. А расплачиваюсь за его выбор я — два года, каждым месяцем, каждым вечером.
— Ты… — Галина Сергеевна побелела. — Ты это про родного брата?
— Я это про честность, которой ты так требуешь.
Из-за стены донёсся стук трости. Денис стоял в дверях своей комнаты, держась за косяк, и смотрел на сестру.
— Вер, — сказал он.
— Дэн, прости, — она отвернулась. — Я не тебе это сказала.
— А кому?
— Ей.
Максим взял с пола две больших сумки, сгрёб в них всё, что лежало, и кивнул на дверь.
— Пойдём.
— Куртки оставь, — сказала Вера. — Они больше не куртки.
Они спустились по лестнице молча. Только у машины Вера остановилась, поставила сумку на асфальт и сказала:
— Я не буду их звать.
— На свадьбу?
— Никуда, — она подняла сумку. — Ни на свадьбу, ни на что-нибудь ещё.
— Уверена?
— Максим, она резала мои вещи ножом, — Вера открыла дверцу. — Не кричала, не плакала — резала. Спокойно. Это не срыв. Это характер.
Через месяц они расписались. От моря отказались — деньги ушли на новый ноутбук и на первый взнос за съёмную квартиру в другом конце города.
Свадьба была на одиннадцать человек, в небольшом зале, с одним длинным столом и гирляндой. Вера была в том самом платье цвета топлёного молока.
— Не жалеешь, что без родни? — спросил Максим во время танца.
— У меня тут вся родня, — она кивнула на стол. — Восемь человек и твоя сестра, которая уже дважды предложила мне добавку.
— Она такая. Она любит, когда едят.
— Мне нравится, когда любят вот так, — сказала Вера. — Едой, а не счетами.
***
Галина Сергеевна узнала о свадьбе через знакомых, спустя одиннадцать дней.
Она набирала дочь семнадцать раз подряд. Гудков не было — только короткое сообщение о том, что номер недоступен.
— Андрей! — крикнула она в комнату. — Она номер сменила!
— Ну сменила.
— Как это «ну»? Как это «ну»?! Она замуж вышла, понимаешь? Тайком!
— Не тайком, — сказал отец. — Просто без нас.
— Это одно и то же!
Она обзвонила всех, чьи телефоны сохранились с институтских времён дочери. Аня ответила вежливо и сухо:
— Здравствуйте. Нет, я не знаю, где она живёт.
— Аня, я мать.
— Я поняла, — сказала Аня. — Но адреса у меня нет.
— Вы врёте.
— Всего доброго.
Телефона зятя Галина Сергеевна не знала. Фамилии его она тоже не запомнила — тогда, в прихожей, ей это казалось несущественным.
Прошёл год.
Денис к тому времени ходил уже без трости, только тяжело подтягивал левую ногу на лестницах. Он сам вставал, сам готовил себе завтрак и сам уходил из дома до вечера.
— Ты куда опять? — спрашивала мать.
— По делам.
— По каким у тебя делам?
— По своим, — отвечал он и закрывал за собой дверь.
А в марте, во вторник, в половине десятого вечера, на телефон Галины Сергеевны пришло сообщение с незнакомого номера.
Одно фото. Снимок с экрана, чёрно-серый, с белыми буквами по краю и маленьким профилем внутри.
Ни слова. Ни подписи. Ни точки.
— Андрей! — Галина Сергеевна вбежала в комнату. — Смотри!
— Что это?
— Это узи! Это её узи! Она беременна!
— Откуда ты знаешь, что её?
— А чьё же ещё?! — она села на край дивана. — Чьё ещё, Андрей?!
— Мало ли, ошиблись номером.
— Дважды ошиблись? — она поднесла экран к его лицу. — Дважды подряд на один номер?
— Ну…
— Ничего не «ну»! Она сама написала! Она первая! Значит, поняла!
Денис зашёл в комнату, вытирая руки полотенцем, и посмотрел на экран через плечо отца.
— Это Верино, — сказал он.
— Откуда ты знаешь? — резко обернулась мать.
— Знаю.
— Ты с ней общаешься?
Денис помолчал.
— Общаюсь.
— Как долго?
— Год.
Галина Сергеевна поднялась. Полотенце в руках сына показалось ей вдруг чем-то неприличным.
— Ты с ней общаешься год и молчишь?
— Она просила.
— Она просила! А мать?! Мать просила не надо?!
— Мать резала её куртки, — сказал Денис. — Я в дверях стоял. Я это видел своими глазами.
— Я была на нервах!
— Ты была спокойна, — он повесил полотенце на спинку стула. — Я помню твоё лицо.
— Ты мне это в упрёк ставишь? Мне? После всего, что я для тебя сделала?
— Я тебе ничего не ставлю, — Денис сел. — Я просто перестал врать.
Галина Сергеевна прижала телефон к груди.
— Дай мне её номер.
— Нет.
— Денис.
— Нет.
— Я тебя носила! Я тебя из-под капельниц вытаскивала!
— Меня вытаскивали чужие люди, — сказал он тихо. — А ты рядом стояла и считала.
Номер она достала сама, через три дня, через жену троюродного брата, у которой дочка работала рядом с Верой в одном здании.
Записала на клочке бумаги. Выучила наизусть.
Позвонила утром, в субботу, в десять часов.
— Да, — ответил спокойный женский голос.
— Вера, — сказала мать. — Это я.
Пауза.
— Слушаю.
— Ну что ты как чужая. Слушает она, — Галина Сергеевна поправила волосы, хотя её никто не видел. — Я фото получила.
— Хорошо.
— Значит, всё-таки помнишь, что у тебя мать есть.
— Помню.
— Ну вот и умница, — мать села ровнее. — Вер, тут такое дело. У нас за квартиру задолженность, и Денису надо ещё один курс, ему сказали — надо закрепить. Двадцать тысяч. Лучше тридцать. Ты же теперь семейная, у вас двое работают…
В трубке щёлкнуло.
— Вера?
Гудки.
— Вера!
Галина Сергеевна набрала снова. Механический голос сообщил, что абонент недоступен. Она набрала в третий раз, потом в четвёртый.
Опустила телефон на колени и посмотрела на мужа, который сидел напротив в кресле и не двигался.
— Она сбросила, — сказала она. — Вот так. Ни «здравствуй», ни «как здоровье». Сбросила.
Андрей молчал.
— Андрей, ну скажи же что-нибудь! Что я в этот раз сделала не так?!
— Ты у неё попросила денег, — сказал он. — Первой фразой.
— Не первой! Я сначала про фото сказала!
— Ты сказала «я фото получила», — повторил отец. — Не «я рада». Не «поздравляю». «Получила».
— Это одно и то же!
— Нет, Галя.
Дверь открылась. Денис вошёл в комнату с большой дорожной сумкой на плече и поставил её у порога.
— Ты куда? — мать вскочила.
— Съезжаю.
— Куда ты съезжаешь?! Ты еле ходишь!
— Я хожу, — сказал он. — Я год хожу. Я уже год встаю в шесть и ухожу до вечера, а ты каждый день спрашиваешь, куда я иду, и каждый день не слушаешь ответ.
— Ты к ней?!
— Рядом с ней. Через два двора.
Галина Сергеевна открыла рот, чтобы возразить, и в эту секунду Денис достал из кармана куртки маленькую жестяную коробку из-под леденцов и поставил её на стол.
— Что это? — спросила мать.
— Это твоё. Точнее, это было Верино.
— Ты рылся в моих вещах?!
— Я искал зарядку в шкафу, — сказал он. — Я не рылся. Я нашёл.
Галина Сергеевна дёрнулась к коробке, но Денис положил на неё ладонь.
— Сколько там было, мам? Я пересчитал. Сто девяносто четыре тысячи.
— Это на чёрный день!
— Это Верины деньги, — сказал Денис. — Я узнавал у врачей. Мой курс в те два года шёл по квоте. Платными были массаж и занятия — это тринадцать тысяч в месяц, я сам смотрел квитанции, они у отца в ящике лежат, все до одной.
— И что?
— А она отдавала тебе двадцать пять. Потом сорок. Потом всё.
Отец медленно встал с кресла.
— Галь, — сказал он. — Какие сто девяносто четыре?
— Это моё! Это я экономила!
— На чём? — спросил Денис. — На её куртках?
— Я имела право!
— Ты имела дочь, — сказал Денис. — Теперь у тебя её нет.
Он забрал коробку со стола и убрал в карман.
— Я ей это отдам. Всё, до копейки. И скажу, от кого.
— Не смей!
— Смею, — он поднял сумку. — И ещё, мам. Она мне написала вчера, зачем прислала то фото. Хочешь знать?
Галина Сергеевна не ответила.
— Она сказала: «Я дала ей один шанс. Один вопрос. Любой». — Денис перекинул ремень через плечо. — Она ждала, что ты спросишь: «Как ты себя чувствуешь?»
Он вышел. Дверь закрылась мягко, без стука.
Андрей ушёл в спальню и через двадцать минут вернулся в коридор одетый, с сумкой поменьше.
— Ты-то куда? — спросила мать.
— К брату. Поживу.
— Из-за денег?
— Из-за того, что я стоял и смотрел, — сказал отец. — Два года стоял и смотрел, а один раз даже рот открыл — и тут же встал на твою сторону. Мне теперь дочери в глаза не глянуть.
— Вернёшься, — сказала Галина Сергеевна. — Куда ты денешься.
Андрей посмотрел на неё долгим взглядом, поправил воротник и вышел.
Она осталась одна в квартире, где горела одна лампочка из трёх.
Взяла телефон, открыла то самое фото — серо-чёрный снимок с маленьким профилем — и долго держала палец над экраном, не решаясь ни увеличить, ни удалить.
Потом набрала номер дочери. Механический голос сообщил, что абонент заблокировал вызов.
Галина Сергеевна опустила руку и сказала в пустую прихожую, громко и почти с обидой:
— Ну и что я в этот раз сделала не так? Опять Вера виновата.
И никто ей не ответил.
***
А в другом конце города, в маленькой кухне съёмной квартиры, Денис ставил на стол жестяную коробку.
— Что это? — спросила Вера.
— Твоё.
— Дэн, мне не надо.
— Надо, — сказал он и сел, вытянув левую ногу. — Это не подарок. Это возврат.
Максим поставил перед ним тарелку.
— Ешьте, — сказал он. — Потом посчитаете.
— Максим, — Вера положила ладонь на крышку коробки. — Я не хочу этих денег.
— Тогда потратим их на коляску и на кроватку, — спокойно ответил муж. — И скажем ребёнку, что это от дяди.
— От дяди, — повторил Денис. — Мне нравится.
Вера засмеялась и тут же прикрыла рот ладонью.
— Она звонила, — сказала она. — Утром.
— Я знаю. И что спросила?
— Тридцать тысяч.
— А ты?
— А я положила трубку, — Вера пожала плечом. — Знаешь, Дэн, я не злюсь. Я просто наконец точно знаю, сколько я для неё стою. Тридцать тысяч. Лучше — тридцать.
— А сколько ты стоишь на самом деле?
Вера посмотрела на мужа, потом на брата, потом на коробку из-под леденцов.
— Столько, сколько я решу, — сказала она. — Отныне цену на себя назначаю я.
