Звонок застаёт меня в поезде на подъезде к Калуге. На экране высвечивается «Глеб», и я сразу понимаю, что дело плохо: муж не звонит, он пишет, коротко, как на работе.
— Ника, ты только не пугайся, — голос у него бодрый, но слишком громкий. — У нас тут небольшие перемены. Приедешь, я всё объясню.
— Глеб, я шесть дней простояла на ярмарке в Казани. Если у нас прорвало трубу, говори сразу.
— Трубу прорвало, только не у нас. Всё, мне некогда, дома поговорим!
Он отключается, а я смотрю в окно на мокрые октябрьские перелески. В сорок шесть лет я точно знаю, что «не пугайся» говорят тогда, когда пугаться уже поздно. Сумка с образцами давит на колени, в ней лежат три пиалы, которые никто не купил, и визитки, которые раздали все.
Ключ поворачивается легко, но дверь упирается во что-то мягкое. Я протискиваюсь боком и вижу гору детских курток, два розовых самоката и пакет с надписью «Магнит». Из кухни тянет подгоревшим луком.
— Тётя Ника приехала! — визжит кто-то тонким голосом.
— Ася, не ори, тётя с дороги, — следом раздаётся знакомое ленивое контральто. — Вероничка, заходи, разувайся. Мы тут немножко у вас обжились.
Жанна стоит у моей плиты в моём фартуке с глиняными пятнами. Младшая сестра Глеба, тридцать восемь лет, чёлка как у школьницы и маникюр такой длины, что непонятно, как ею вообще держат ложку. За её спиной две одинаковые девочки, Соня и Ася, делят мою сахарницу.
— Жанна, — я ставлю сумку на пол очень медленно, чтобы не уронить пиалы. — Объясни мне по-человечески, что вы здесь делаете.
— Ой, Глеб тебе не сказал? — она округляет глаза так искренне, что хочется аплодировать. — У меня катастрофа. Соседи сверху уехали на дачу и оставили стиральную машину включённой. Шланг лопнул, потолок висит пузырём, в детской вода по щиколотку. Девчонки кашляют от сырости. Ну куда мне было идти, в гостиницу с двумя детьми?
— К маме, например. У Риммы Аркадьевны три комнаты.
— У мамы давление и кот-астматик! — Жанна взмахивает половником. — Это мама и сказала, что у вас просторнее. Ты же у нас понимающая, Вероничка.
«Понимающая» в устах этой семьи звучит как диагноз. За девять лет брака я выучила словарь Сафоновых наизусть. «Понимающая» значит «потерпит», «добрая» значит «заплатит», а «ты же своя» значит, что моего мнения никто спрашивать не собирается.
— Где мастерская? — спрашиваю я.
— А, твои горшочки? — Жанна машет в сторону лоджии. — Мы с Глебушкой перенесли. Девочкам надо где-то спать, не в коридоре же. Круг твой гончарный на лоджии, глина в кладовке. Ничего с ней не сделается, она же земля.
— Это не земля, это шамотная масса за девять тысяч мешок.
— Ну вот, сразу деньги считать, — Жанна вздыхает и подмигивает девочкам. — Тётя Ника у нас бизнесвумен. Детей нет, зато горшков полный дом.
Девочки хихикают, не понимая, над чем. А я понимаю. Детей у нас с Глебом не случилось, и эту тему Сафоновы трогают регулярно, как больной зуб языком, с каким-то болезненным удовольствием.
Дверь хлопает, и в прихожую вваливается Глеб с двумя батонами под мышкой. Сорок девять лет, широкие плечи лифтового мастера, седина на висках. Он видит меня и застывает в той позе, которую я знаю лучше его голоса: подбородок вниз, взгляд в угол.
— Ты уже тут… А я думал, поезд в девять.
— Поезд в семь, Глеб. Он всегда был в семь. Пойдём в спальню.
— Да чего вы шепчетесь, как чужие? — встревает Жанна. — Говорите при мне, я же не посторонняя.
— Именно поэтому в спальню, — отвечаю я и иду первой.
Глеб закрывает дверь и садится на край кровати. Я стою у окна, скрестив руки, чтобы они не дрожали. Пусть видит, что я спокойна, хотя внутри всё ходит ходуном.
— Ты пустил их без меня, — говорю я. — В мою квартиру. В мою мастерскую. Даже не позвонил.
— Ника, ну ты бы видела её голос! Ревела в трубку, девчонки на заднем плане кашляют. Мать подключилась: «Глеб, ты мужчина, ты брат». Я и подумал, что ты не станешь возражать. Ну на месяц, ну полтора.
— Подумал. Ты подумал за меня, а Жанна с Риммой Аркадьевной подумали за тебя. Удобная схема, никто ни за что не отвечает.
Он трёт переносицу, как всегда, когда ему нечего сказать. Я смотрю на этого большого доброго человека и понимаю, что спорить сегодня бесполезно. Две восьмилетние девочки не виноваты ни в лопнувшем шланге, ни в трусости своего дяди.
— Хорошо, — говорю я наконец. — Месяц. Но круг и печь возвращаются в мастерскую, девочки спят в гостиной на диване. На лоджии холодно, там глазурь кристаллизуется, а печь боится влаги.
— Договорились! — Глеб вскакивает с явным облегчением. — Я сам всё перетащу, честно.
Он не перетаскивает. Ни в этот вечер, ни на следующий.
***
К концу первой недели я понимаю, что живу в общежитии, где я единственная, кто платит за свет. Жанна встаёт к полудню, девочки смотрят мультики на полной громкости, а грязные тарелки растут в раковине, как сталагмиты. Мой творог, мои авокадо и даже мой кофе в зёрнах исчезают с пугающей скоростью.
— Жанна, тут был сыр, — говорю я однажды утром, глядя в пустой холодильник. — Целый кусок пармезана. Я его на день рождения Оксаны покупала.
— А, этот вонючий? — она даже не отрывается от телефона. — Девчонки макароны с ним ели. Растущим организмам кальций нужен. Ты что, для детей сыра пожалела?
— Я пожалела, что меня не спросили.
— Ой, всё. Глеб, скажи ей!
Глеб, жующий бутерброд, делает вид, что очень занят новостями. И я замолкаю, потому что не хочу ругаться при девочках. Это моя главная ошибка тех недель: я всё время берегу кого-то, кроме себя.
На девятый день я выхожу на лоджию за ведром. Окно распахнуто настежь, на подоконнике лужа. Моя муфельная печь стоит прямо под рамой, на её корпусе блестят капли, а контроллер мигает красным и не реагирует на кнопки.
— Кто открыл окно? — спрашиваю я, входя в гостиную с мокрой тряпкой в руках.
— Не я, — тут же отвечает Жанна. — Может, девчонки проветривали. Или само открылось, у вас фурнитура дешёвая. Ты бы лучше печку свою в чехол убрала, раз она такая нежная.
— Само открылось, — повторяю я. — Против ветра. На поворотной ручке.
— Слушай, я тебе не сторож твоих кастрюль!
Вечером я звоню Тимуру, мастеру, который когда-то ставил мне эту печь. Он приезжает, снимает панель и долго цокает языком. Замена контроллера и сушка нагревателей обходятся в девятнадцать тысяч, и я плачу их молча, переводом, прямо при Жанне.
Она смотрит на экран моего телефона и усмехается.
— Богато живёшь. Девятнадцать штук на духовку.
— Это не духовка, — отвечаю я. — Это мой второй доход. На него, между прочим, куплен диван, на котором спят твои дочери.
Через пять дней я открываю банковское приложение, чтобы оплатить квартплату. На общем счёте не хватает шестидесяти пяти тысяч. Перевод на карту некой «Жанны Олеговны С.», среда, без пятнадцати двенадцать, когда я сидела на совещании по квартальному отчёту.
Я не кричу. Я дожидаюсь, пока Жанна уведёт девочек в бассейн, и захожу в спальню с телефоном в руке. Глеб лежит на кровати и смотрит футбол.
— Шестьдесят пять тысяч, Глеб, — я кладу телефон ему на грудь экраном вверх. — Среда. Двенадцать дня. Твоей сестре.
— Ника… Это на ремонт. Ей натяжной потолок ставить, проводку менять. Она же сейчас без работы, девчонок не на кого оставить. Мать сказала…
— Мать сказала, — договариваю я. — И ты взял деньги со счёта, куда я кладу три четверти. Мы с тобой девять лет назад договорились: всё, что больше десяти тысяч, решаем вдвоём. Ты сам это предложил, помнишь? После истории с машиной твоего двоюродного брата.
— Там и мои деньги есть!
— Есть. Двадцать пять процентов. Хочешь, посчитаем, чьих там больше в этих шестидесяти пяти?
Он отворачивается к стене, и голос его глохнет.
— Ты бы не дала.
— Значит, ты знал, что я не дам. И сделал тихо. Вот это, Глеб, меня и убивает.
Сцена с кухни крутится у меня в голове всю ночь. Я понимаю, что могу простить мужу мягкотелость, могу простить даже глупость. Но тихий перевод в среду днём — это не слабость. Это расчёт: он выбрал не спорить со мной, а обойти меня.
***
Подсказку мне, как ни странно, приносит работа. В пятницу Оксана из соседнего отдела подсаживается ко мне в столовой с телефоном и горящими глазами. Её сын женится и ищет квартиру поближе к центру.
— Ник, глянь, какую нашли! — она тычет пальцем в экран. — Двушка, Грабцевское шоссе, сорок восемь в месяц. Хозяйка, правда, странная, сдаёт с середины октября, а фотки как из журнала. Свежий ремонт, вон даже ваза дизайнерская.
Я смотрю на фото и чувствую, как ложка выскальзывает из пальцев. На комоде в той «двушке» стоит высокая ваза с глазурью цвета морской соли. Эту вазу я обжигала три раза, пока не добилась нужного перелива, и подарила её Жанне на тридцатипятилетие.
— Оксан, — я стараюсь, чтобы голос звучал небрежно. — Скинь мне это объявление. Мне для подруги.
— Да бери! Только хозяйка не торгуется, Жанной зовут. Сказала, сдаёт надолго, сама у родни живёт.
У родни. Сама. Надолго. Я пересылаю себе ссылку, а потом звоню по номеру из объявления с рабочего телефона. Трубку снимают на втором гудке.
— Алё, по квартире? — голос Жанны, сладкий, как сироп. — Да, свободна только на следующий год, сейчас там пара живёт. Пятьдесят тысяч, если хотите забронировать. Нет, никаких протечек, что вы, дом крепкий, соседи тихие!
Я молча кладу трубку. Дом крепкий, соседи тихие. Никакой стиральной машины, никакого пузыря на потолке. Только две недели в моей квартире, на моих продуктах, и сорок восемь тысяч каждый месяц в карман.
Я не еду домой. Я еду на Грабцевское и звоню в квартиру этажом выше. Мне открывает сухонький старик в вязаной жилетке, Пётр Самуилович, бывший преподаватель сопромата, судя по табличке на двери.
— Протечка? У меня? — он поправляет очки и обиженно фыркает. — Барышня, у меня стиральной машины отродясь не было, я руками стираю. А Жанночка снизу съехала три недели назад, квартирантов пустила. Приличные ребята, по вечерам на скрипке играют.
— Вы не ошибаетесь?
— Я сорок лет студентам нагрузки на балки считал. Я никогда не ошибаюсь, — гордо отвечает он и захлопывает дверь.
***
Домой я возвращаюсь на три часа раньше обычного. В прихожей пахнет духами, на вешалке висят два незнакомых пальто. Из гостиной доносится Жаннин голос, звонкий и деловой, как у продавщицы на рынке.
— Девочки, вы только потрогайте! Это ручная работа, каждая чашка уникальная. Я её сама на круге вытягивала, три месяца училась. Глазурь своя, секретная, называется «морская соль». Для вас весь сервиз отдам за двадцать пять, это даром!
Я встаю в дверях гостиной. На моём столе стоит мой сервиз: двенадцать чашек, двенадцать блюдец, два чайника и сахарница. Заказ для кофейни «Медуница», пятьдесят четыре тысячи, сдавать в понедельник. Не хватает только финального логотипа на донышках.
— Жанна, — говорю я. — Добрый вечер. Можно тебя на минуту?
Она оборачивается, и улыбка сползает с её лица, как плохо закреплённая глазурь. Две женщины в кашемировых свитерах переглядываются. Одна осторожно ставит мою чашку на блюдце.
— Ника, ты рано, — Жанна говорит слишком быстро. — А мы тут… я девочкам показываю, чем занимаюсь. Хобби своё.
— Своё, — повторяю я и достаю телефон. — Секунду, девушки, не уходите. Сейчас будет интересно.
Я набираю номер, который знаю наизусть. Лидия Марковна, хозяйка «Медуницы», отвечает сразу, на заднем плане шипит кофемашина.
— Лидия Марковна, это Вероника, по вашему сервизу. Всё в силе на понедельник. Один вопрос: вам на этой неделе никто не предлагал такой же набор, только подешевле?
— Как ты догадалась? — смеётся она. — Какая-то Жанна написала мне в директ, предлагала «аналог от мастера» за двадцать пять. Я решила, что это мошенники.
— Вы решили правильно. Спасибо, до понедельника.
Женщины в кашемире уже натягивают сапоги в прихожей, бормоча что-то про срочные дела. Дверь за ними закрывается, и в комнате остаёмся я, Жанна и двенадцать чашек цвета морской соли.
— Подумаешь! — Жанна вскидывает подбородок. — Я же для семьи старалась! Покупателей нашла, рекламу сделала. Ты вечно на работе, а я тут кручусь, как белка в колесе. Сказала бы спасибо!
— Спасибо за что? За то, что ты продавала мою работу за половину цены? И называла её своей?
— Тебе жалко, да? — голос Жанны взлетает до визга. — У тебя всё есть! Квартира, муж, печка за сто тысяч! А у меня что? Двое детей, ни работы, ни мужика, крыша над головой течёт! Ты хоть представляешь, каково это — когда некуда идти?
— Представляю, — я открываю на телефоне объявление и разворачиваю экран к ней. — Грабцевское шоссе, двушка, сорок восемь тысяч в месяц, «никаких протечек, дом крепкий». Хочешь, включу запись, где ты это говоришь?
Жанна бледнеет так стремительно, что даже маникюр кажется тусклым. Она открывает рот, закрывает, снова открывает. Тишину нарушает только тиканье моих кухонных часов с синичкой.
— Я сегодня была у Петра Самуиловича, — добавляю я. — Стиральной машины у него нет. Твои квартиранты играют на скрипке. Протечка, Жанна, существует только в твоих рассказах.
— Это… это мама придумала! — вдруг выпаливает она. — Мама сказала, что раз у Глеба жена с квартирой, то грех не пожить. А деньги мне нужны, я на море с девчонками хочу!
В замке скрежещет ключ. В прихожую входит Глеб с пакетом кефира, бодро насвистывая. Он видит наши лица и замирает на пороге, как человек, наступивший на грабли в темноте.
— Что случилось?
— Расскажешь? — я смотрю на Жанну. — Или мне?
— Она всё выдумала! — Жанна бросается к брату и хватает его за рукав. — Глебушка, она меня выживает! Она с первого дня меня ненавидит!
Я не отвечаю ей. Я иду в спальню, достаю из комода синюю папку, которую собирала всю эту неделю, и раскладываю её содержимое на столе между чашек. Распечатку перевода, чек от Тимура, скриншот объявления, фото мокрой печи, договор с «Медуницей».
— Глеб, послушай меня до конца, — говорю я. — Без перебивания. Твоя сестра сдаёт свою квартиру за сорок восемь тысяч. Протечки не было. Ты перевёл ей шестьдесят пять на ремонт, которого нет. Мою печь залило, ремонт стоил девятнадцать. Мой заказ на пятьдесят четыре тысячи она пыталась продать за двадцать пять как свой. Итого за три недели ваша семья обошлась мне в сто тридцать восемь тысяч. Продукты и коммуналку я даже не считаю.
— Ника, ну ты как в налоговой, — Глеб пытается усмехнуться, но выходит жалко.
— Я и есть главный бухгалтер, Глеб. Я двадцать лет считаю чужие деньги. Сегодня впервые считаю свои.
Он берёт распечатку, водит по ней пальцем. Я вижу, как в его голове медленно, со скрипом сходятся цифры. Жанна стоит рядом и дёргает его за рукав, но он, кажется, этого не замечает.
— Жань, — тихо говорит он. — Это правда? Про квартиру?
— Глеб, ну мне же надо на что-то жить! Мама сказала, что ты не будешь против, что Ника всё равно не узнает…
— Мама сказала, — эхом отзываюсь я, и мне вдруг становится смешно и горько одновременно. — Знаешь, Глеб, за девять лет я ни разу не спорила ни с тобой, ни с Жанной. Я спорила с Риммой Аркадьевной, только её никогда не было в комнате.
Я выпрямляюсь и смотрю мужу в глаза.
— Значит, так. Жанна уезжает сегодня. К маме, у которой давление и кот, или к себе, когда скрипачи найдут новое жильё. Квартира, где мы стоим, досталась мне от бабушки за четыре года до нашей свадьбы. Здесь решаю я.
— Ты меня тоже выставляешь? — голос Глеба становится глухим и чужим.
— Я тебе предлагаю выбор, Глеб. Первый настоящий за все наши годы. Ты помогаешь сестре собрать сумки, до конца месяца возвращаешь шестьдесят пять тысяч на счёт, и мы садимся вдвоём договариваться, как жить дальше. Без звонков твоей матери. Либо ты уезжаешь вместе с Жанной, и мы оба понимаем, что это всё.
— Глебушка, она блефует! — шипит Жанна. — Куда она денется в сорок шесть, без детей, с горшками своими…
— Жанна, хватит, — Глеб говорит негромко, но так, что она замолкает на полуслове.
Она смотрит на брата, как на незнакомца. Я тоже смотрю. Сорок лет Глеб уступал младшей сестрёнке всё: игрушки, велосипед, отцовскую машину, а теперь, выходит, и жену.
— Собирайся, Жань, — говорит он. — Девчонок я сам отвезу к маме. И деньги, которые я тебе перевёл, ты вернёшь, со своих квартирантов.
— Ты с ума сошёл? Я маме всё расскажу!
— Расскажи. Заодно спроси у неё, кто придумал залив. Я тоже хочу послушать.
***
Жанна собирается почти час. Она швыряет вещи в сумки, хлопает дверцами шкафов и обещает, что «вы ещё приползёте». Соня и Ася стоят в коридоре в куртках, держатся за руки и испуганно смотрят на взрослых.
Я присаживаюсь перед ними на корточки. У Аси дрожит подбородок, Соня держится, но глаза мокрые. Я достаю из кармана двух маленьких глиняных сов, которые всегда вожу с собой на ярмарки как талисманы.
— Держите, — говорю я. — Это совы-охранницы. Каждой по одной, чтобы не ссорились.
— Не смей подлизываться к моим детям! — Жанна выдёргивает девочек за руки к двери.
— Я не подлизываюсь, — отвечаю я, не вставая. — Они тут ни при чём, Жанна. Это ты при чём.
Дверь закрывается, и в квартире становится так тихо, что слышно, как гудит холодильник. Глеб уезжает отвозить их к матери и возвращается через два часа. Он садится на кухне, не раздеваясь, в куртке.
— Ника, — говорит он, глядя в стол. — Мать орала так, что соседи в стену стучали. Сказала, что я подкаблучник и предатель. А я стоял и думал: она ведь правда всё это придумала. Залив, переезд, деньги. Меня как будто девять лет водили за руку, а я считал, что сам иду.
— Ты видел, Глеб. Просто не смотреть было удобнее.
— Я верну всё. Шестьдесят пять и девятнадцать за печку. С премии за квартал.
— Деньги ты вернёшь, я не сомневаюсь. Но я хочу, чтобы ты услышал другое. Доверие не переводят с карты на карту. Его заново собирают, как разбитую чашку, по кусочку, а шов всё равно виден. Ты готов собирать?
Он поднимает глаза. Впервые за эти недели он не прячет взгляд в угол, не трёт переносицу. Он просто смотрит на меня, растерянный, усталый и, кажется, наконец свой.
— Готов, — говорит он. — Говори, что делать.
— Тогда давай заключим сделку, — я наливаю нам обоим чай и сажусь напротив. — Первое: ни один человек не переступает порог этого дома с вещами без нашего общего «да». Второе: всё, что больше десяти тысяч, обсуждаем вслух, а не в среду в двенадцать. Третье: твоя мама и сестра у нас в гостях, а гостей зовут, они не назначают себя сами.
— Звучит как договор подряда, — криво улыбается Глеб.
— Это и есть договор. Я в нём вкладываю себя, а ты своё слово. Если ты его нарушишь, я расторгну его без суда.
Через десять дней на общий счёт приходят шестьдесят пять тысяч. Ещё через неделю — девятнадцать, с пометкой «за печь, прости». Глеб отказывается от зимней резины, на которую копил, и ездит на старой, ругаясь на гололёд.
Римма Аркадьевна появляется в воскресенье без звонка, с пирогом и лицом прокурора. Я открываю дверь, но не отхожу в сторону. Она пытается заглянуть мне через плечо.
— Вероника, нам надо поговорить по-женски. Ты рушишь семью.
— Римма Аркадьевна, семью рушит тот, кто придумывает потопы, — отвечаю я ровно. — Мы с Глебом справляемся сами. Когда захотим вас видеть, позвоним и пригласим. Пирог, пожалуйста, отвезите внучкам, им он нужнее.
Она уходит, громко стуча каблуками по лестнице. Больше она без звонка не появляется. А в декабре Жанна, говорят, всё-таки едет с девочками на море, на деньги от скрипачей, но мне уже всё равно.
В понедельник я сдаю сервиз в «Медуницу». Лидия Марковна выставляет одну чашку на витрину с табличкой «Керамика Вероники Сафоновой, ручная работа». За месяц ко мне приходят четыре новых заказа, и один из них от женщины в кашемировом свитере.
Однажды вечером Глеб заглядывает в мастерскую. Он стоит в дверях, долго смотрит, как я центрую глину на круге. Потом откашливается.
— Ник, а научишь? Хочу тебе кружку сделать. Сам. Кривую, наверное.
— Кривую можно, — говорю я, вытирая руки о фартук. — Главное, чтобы без трещины.
Я сажаю его за круг и кладу его большие ладони на мокрую глину. Она тут же съезжает набок, и мы оба смеёмся, впервые за этот холодный месяц. Я думаю о том, что самоуважение похоже на мою работу: его не получают в подарок, его каждый день вытягивают из бесформенного кома собственными руками.
И если не держать центр, всё развалится.
