Звонок раздаётся в четверг, без двадцати одиннадцать вечера. Я как раз стою у плиты и мешаю сыновьям какао. На экране светится «Гена», и ложка замирает у меня в руке.
Три года этот контакт молчал. Последний перевод от него пришёл два с половиной года назад: тогда он уволился и решил, что больше никому ничего не должен.
— Мам, ты чего зависла? — Матвей заглядывает мне через плечо и хмыкает. — О, воскрес. Ставлю сотню, что денег просит.
— Иди к себе, комментатор, — я машу на него полотенцем и нажимаю на зелёную кнопку. — Слушаю.
— Ксюша, добрый вечер! — Гена говорит бодро и сладко, как ведущий лотереи. — Не разбудил? Слушай, у меня к тебе деловое предложение. Взаимовыгодное, можно сказать.
— Генадий Палыч, ты три года не вспоминал, как зовут твоих детей. Какая у нас с тобой может быть взаимная выгода?
— Ну зачем ты сразу так, без конструктива… — он кашляет. — В субботу у Эльвиры юбилей, пятьдесят пять. Ресторан «Белая пристань», семь вечера. Она хочет, чтобы ты пришла. И мальчиков привела, всех троих.
Я опускаюсь на табуретку. Пятнадцать лет брака, трое сыновей, а он звонит пригласить меня на праздник к женщине, ради которой ушёл. Наглость у него всегда была отменная, тут ничего не изменилось.
— Ты не заболел? Зачем я ей сдалась на юбилее?
— Понимаешь, Эля открывает седьмую аптеку, на Чайковского. Будут люди из администрации, партнёры, пресса из местного канала. Ей нужно, чтобы всё выглядело… цивилизованно. Бывшая жена, дети, все дружат, никто ни на кого не в обиде. Это имидж, Ксюш. Это очень важно.
— Важно для кого?
В трубке повисает тишина, и я слышу, как он сглатывает. Потом голос падает до шёпота, и всю сладость из него как ветром сдувает.
— Для меня важно. Ксюша, я тебя очень прошу. Если ты откажешься, она решит, что я не справился с поручением. Проси что хочешь. Хочешь, на колени встану? Только приди.
Я молчу и смотрю на кастрюлю с какао, где уже пузырится пенка. За три года я научилась многому, но слышать, как бывший муж скулит в трубку, мне ещё не доводилось. И память, хоть я её об этом не прошу, уже тащит меня назад.
Тот вечер я помню до мелочей. Был ноябрь, и я вернулась из музыкальной школы после шести уроков сольфеджио подряд. Голова гудела от детских голосов, а в сумке лежала стопка нот, которую надо было проверить к утру.
Гена ждал меня в прихожей и держал в руке веер из бумажек.
— Полюбуйся, — он сунул чеки мне под нос. — Бойлер. Новый тэн, мастер, выезд в выходной день. Девять тысяч семьсот. Опять всё на мне.
— Спасибо, Ген, — я сняла сапоги. — Мой руки, я с утра налепила пельменей. Три сорта, твои любимые, с олениной тоже есть.
— Пельмени! — он всплеснул руками, и чеки разлетелись по полу. — Ксюша, ты в каком веке живёшь? Люди бизнес строят, активы приумножают, а у тебя один фарш на уме!
Я тогда даже растерялась, честное слово. Двенадцать лет он ел эти пельмени и нахваливал, а тут вдруг фарш стал преступлением.
— Ген, а что не так с фаршем? Мясо фермерское, мне мама из Ростова передала. Тесто на яйцах. Ты сам говорил, что магазинные есть не можешь.
— Да я бы с удовольствием ел магазинные! Я бы устриц ел, если бы ты приносила в дом нормальные деньги! — он почти кричал. — Сколько тебе платят за твои до-ре-ми? Тридцать две тысячи? Это не зарплата, Ксюша, это благотворительность в обратную сторону!
Обида поднялась к горлу, горячая, как пар из того самого бойлера. В кошельке лежал аванс, нам его в тот день выдали наличными. Я молча достала купюры, отсчитала ровно половину по его чекам и положила на тумбочку у зеркала.
— Держи. Четыре восемьсот пятьдесят. На устриц хватит, лимон купишь сам.
Я ушла на кухню и долго стояла у окна, а он шуршал деньгами в прихожей. Его не смущало, что я брала учеников по субботам. Он не замечал, что старшему я сама шила костюм на выпускной из начальной школы. Он видел только цифру в моём расчётном листке.
С того вечера Гена будто сорвался с цепи. Каждый ужин превращался в бухгалтерский отчёт, где я выходила убыточным подразделением.
— Ты бы хоть репетиторством занялась всерьёз, — бросал он, ковыряя вилкой котлету. — Или в частную школу пошла. Там, говорят, родители конвертики носят.
— Ген, я не беру конвертов. Я учу детей слышать музыку, а не продаю пятёрки.
— Вот! Вот это и есть твоя проблема! — он тыкал в меня вилкой. — Ты удобно устроилась в своей нищей школе, сидишь, как мышь в норе, и ещё гордишься. А мне нужен партнёр. Женщина с амбициями, понимаешь? Чтобы рядом с ней хотелось расти!
— И к чему ты ведёшь?
— К тому, что я ухожу.
Я помню, как у меня похолодели пальцы. Савве тогда было четыре года, он спал в соседней комнате в обнимку с плюшевым ёжиком.
— Куда ты уходишь, Гена?
— К Эльвире. У неё сеть аптек, «Целебный дом», слышала? Шесть точек по городу. Её доход плюс мои мозги — это Сейшелы, это нормальная машина вместо нашей ржавой «Лады», это жизнь, Ксюша! А не пельмени с олениной.
— А мальчики? У тебя трое сыновей, Гена.
— Мальчики останутся мальчиками, — он пожал плечами. — Алименты буду платить, по закону. Не делай из меня злодея.
Через неделю его чемоданы стояли у двери. Алименты он платил ровно восемь месяцев.
Про его новую жизнь я узнавала не от него. Мне докладывала Жанна, его двоюродная сестра, которая единственная из его родни продолжала со мной дружить. Она звонила по воскресеньям, и каждый её звонок напоминал сводку с фронта.
— Ксюха, сядь, а то упадёшь! — тараторила она в трубку. — Наш Геночка уволился из «Трансвектора»! Эльвира посчитала, что его зарплата минус твои алименты — это курам на смех. Сказала ему: «Геннадий, у тебя коэффициент полезного действия, как у кофемашины без кофе». Представляешь?
— И что он теперь делает?
— Ой, ты не поверишь! Борщи варит. Полы моет со специальной химией, Эля проверяет пальцем под диваном. Её дочку Кристину возит на теннис три раза в неделю. А шпица ихнего, Бонифация, выгуливает в шесть утра, потому что Бонифаций привык рано.
Я слушала и не знала, плакать мне или смеяться. Человек, который называл мою домашнюю работу «паразитизмом в фартуке», теперь носил этот фартук сам.
— Жанн, а он хоть счастлив?
— Счастлив? — Жанна фыркает так, что у меня в ухе звенит. — Прошлым летом я к ним заехала. Эльвира при мне ему говорит: «Котик, ты опять купил не ту зелень, кинза — это не петрушка, сколько раз повторять». И он, понимаешь, кивает! Наш Гена, который на тебя за пельмени орал!
Я в то время сама жила как в тумане. Тридцать две тысячи зарплаты, трое детей, ипотека за двушку на улице Свердлова, которую я тянула одна. По ночам я считала деньги и понимала, что до конца месяца не хватит ровно на одну неделю.
Вытащила меня Римма, наша завуч по воспитательной работе. Однажды после педсовета она поймала меня в коридоре и затащила к себе в кабинет.
— Ксения Андреевна, ты на себя в зеркало смотрела? — Римма щурилась сквозь очки. — Лицо цвета тетрадной обложки. Рассказывай, что стряслось.
— Ничего нового, Римма Ильинична. Денег нет, мужа нет, сил нет. Полный комплект.
— Так, слушай меня, голубушка, — она стукнула ладонью по столу. — У моей племянницы фирма, учат начальников выступать перед людьми. Им нужен человек, кто поставит голос. Чтобы директор не блеял на совещании, как козлёнок, а говорил так, чтобы стёкла дрожали. Ты двадцать лет хоры ставишь. Неужели с одним директором не справишься?
— Римма Ильинична, я детей учу. Это совсем другое.
— Глупости! Взрослый мужик тот же ребёнок, только с галстуком и ипотекой, — она уже набирала номер. — Алё, Динка? Нашла я тебе специалиста. Лучшего в городе. Записывай телефон.
Первым моим учеником стал директор мясокомбината, который заикался от волнения на любой трибуне. Через два месяца он выступил на областном форуме, и ему аплодировали стоя. Он позвонил мне прямо из зала и сказал: «Ксения Андреевна, вы волшебница». И тогда я впервые за долгое время заплакала, но уже от радости.
Дальше всё покатилось само. Сарафанное радио, запись на три месяца вперёд, онлайн-курс для блогеров. Через полтора года я ушла из школы и открыла студию «Камертон» в бывшей типографии на Республиканской. Ипотеку я закрыла досрочно, а «Ладу» сменила на белый «Хендай», и ржавчину на крыльях больше не замазываю.
Голос Гены в трубке выдёргивает меня из воспоминаний.
— Ксюш? Ты здесь? Ну скажи хоть что-нибудь!
— Хорошо, Гена. Мы придём.
— Правда?! — он выдыхает так, будто с него сняли мешок цемента. — Ксюша, ты золото! Ты святая женщина! Только, пожалуйста, без подарка, Эля не любит, когда дарят не то.
Я кладу трубку и смотрю на Матвея, который так и не ушёл к себе. Он стоит в дверях, скрестив руки на груди, точь-в-точь как дед на старых фотографиях.
— Мам, ты серьёзно? Мы пойдём на праздник к тётке, ради которой он нас бросил?
— Пойдём, Матвей. Мне интересно, что за женщина смогла сделать из твоего отца домохозяина. Считай это экскурсией в музей.
— Ладно, — он ухмыляется. — Но если она начнёт меня воспитывать, я ей спою «Владимирский централ». Ты меня сама на вокал отдала.
В субботу я надеваю изумрудное платье, которое купила в Петербурге после тренинга для банкиров. Укладываю волосы, крашу губы помадой цвета спелой вишни. Мальчики в новых пиджаках, у Матвея и Лёвы новые телефоны, у Саввы часы с космонавтом, которые он не снимает даже в ванной.
Эльвира встречает нас у входа в зал. Крупная, в золотом костюме, с причёской, которую явно сооружали часа три. Она окидывает меня взглядом снизу вверх, и я вижу, как у неё дёргается уголок губ.
— Ксения, если не ошибаюсь? — голос у неё низкий, командирский. — Проходите. Вы… прекрасно выглядите. Неожиданно прекрасно.
— Благодарю вас, Эльвира Робертовна. С юбилеем. Мы ненадолго, у нас на понедельник большие планы.
Гена мечется между столами с подносом бокалов, в пиджаке, который ему откровенно тесен в плечах. Увидев нас, он расцветает и бросается навстречу.
— Ксюша! Мальчишки! — он пытается обнять Лёву, но тот вежливо отступает. — Ну вы даёте, вымахали! Матвей, ты с меня уже ростом!
— Выше, пап, — спокойно поправляет Матвей. — На четыре сантиметра. Ты бы знал, если бы приезжал.
Нас сажают за стол у окна, и вечер начинается. Я слышу, как за соседним столом обсуждают новую аптеку и депутата, который обещал заглянуть. Я вижу, как Эльвира щёлкает пальцами, и Гена бежит к ней через весь зал.
— Геннадий, где салфетки с монограммой? Я просила с монограммой, а здесь простые!
— Элечка, в ресторане сказали, что монограммы не успели…
— Мне не нужно «не успели»! Мне нужно, чтобы ты хоть одно дело довёл до конца! — она шипит на весь стол, и гости старательно разглядывают тарелки.
Через полчаса она подлавливает его у колонны, совсем рядом с нами. Я не подслушиваю, она просто не считает нужным понижать голос.
— Ты посмотри на этих детей, — Эльвира кивает в нашу сторону. — Телефоны по сто тысяч, пиджаки с иголочки. Признавайся, ты ей тайком переводишь? С моей карты?
— Эля, клянусь, я ни копейки! Я вообще не знаю, откуда у неё деньги!
— Не знает он! — она тычет ему в грудь пальцем с бордовым маникюром. — Вечером покажешь мне все выписки. Все до одной.
Гена возвращается к нашему столу пунцовый и изо всех сил делает вид, что всё в порядке. Садится рядом со мной и начинает рассказывать громко, чтобы слышали соседи.
— А мы, Ксюш, в прошлом году на Сейшелах были! Вилла на берегу, свой бассейн, черепахи гигантские. Ты такого и не видела, наверное.
— Пап, а в этом году вы куда ездили? — невинно спрашивает Лёва.
Гена мнётся и теребит салфетку без монограммы.
— В этом году… Эля с Кристиной летали в Дубай. А я остался, понимаешь. Бонифаций у нас нервный, его нельзя одного оставлять. И квартиру кто-то должен сторожить. Ответственный пост, между прочим!
Матвей прыскает в кулак, и я незаметно наступаю ему на ногу под столом. Мне не смешно, мне почему-то стыдно за этого человека. Он сидит передо мной, раздутый от важности, как воздушный шарик, который вот-вот лопнет от одного неосторожного слова.
Ближе к одиннадцати, когда гости уже танцуют под Лепса, Гена отводит меня к гардеробу. Он нервно оглядывается на зал, будто опасается, что Эльвира услышит каждое слово сквозь музыку.
— Ксюша, спасибо тебе огромное. Ты меня выручила, правда. Депутат приходил, видел нас за одним столом, Эля довольна. Я твой должник. Говори, что хочешь взамен.
Я смотрю на него долго. На залысины, которых три года назад не было. На тёмные круги под глазами, на плечи, которые сами собой втягиваются в ожидании окрика.
— Хочешь вернуть долг, Гена? Тогда собери вещи и уйди от неё.
— Ты что?! — он отшатывается, как от пощёчины. — Ты в своём уме? Это… это уже переход всех границ!
— Это не мне нужно, Ген. Мне от тебя давно ничего не нужно. Это тебе нужно. Ты же мечтал жить с женщиной, рядом с которой хочется расти. Ну как, растёшь?
— Я прекрасно живу! — он краснеет до самых ушей. — У меня всё есть! Квартира в центре, машина, отдых! Не надо приходить и читать мне мораль!
— Хорошо, не буду, — я застёгиваю пальто. — Только знаешь что? Помнишь бойлер, из-за которого ты тогда раскричался? Он опять течёт. Мастер берёт двенадцать тысяч, а тебе я заплачу пятнадцать. Тебе ведь, наверное, пригодятся свои деньги. На носки, на сигареты. Приходи в любой день, адрес не изменился.
Он открывает рот, но ответить не успевает. Над залом взлетает голос Эльвиры, перекрывая музыку, как сирена.
— Геннадий! Ты где застрял? Мама замёрзла, неси её палантин! Бегом, я сказала!
Гена вздрагивает всем телом, будто его ударило током. Даже не простившись, он разворачивается и почти рысью мчится к гардеробщице, на ходу хлопая себя по карманам в поисках номерка. Я смотрю ему вслед и вдруг вспоминаю Бонифация, про которого рассказывала Жанна. Нервный шпиц, которого нельзя оставлять одного.
— Мам, ну всё, поехали уже? — Савва тянет меня за рукав, зевая во весь рот. — Нам же ещё чемоданы собирать! Мы же в понедельник летим в Японию, на сакуру смотреть!
— Летим, солнышко, — я беру его тёплую ладошку в свою. — Матвей, Лёва, по машинам.
Матвей на прощание оборачивается к залу и громко, поставленным голосом, которому я сама его научила, говорит:
— Эльвира Робертовна, спасибо за вечер! Салфетки были великолепны, монограмм совсем не заметно!
Я хохочу всю дорогу до парковки, и мальчики хохочут вместе со мной. Мы садимся в белый «Хендай», и Савва засыпает, не успев пристегнуться. Огни «Белой пристани» тают в зеркале заднего вида.
Мне правда жаль Гену. Но он сам выбрал эту клетку и сам в неё вошёл, да ещё дверь за собой прикрыл. А мне он, сам того не желая, сделал лучший подарок в моей жизни: освободил место. И в это место поместились студия, Япония, три моих мальчика и я сама, которую я, кажется, только теперь узнала по-настоящему.
