Дверь в квартиру открылась с тем противным щелчком, который Вероника обещала починить третий год подряд. Артём на диване дёрнулся, как школьник над шпаргалкой, и сунул телефон под подушку. Экраном к обивке, разумеется, чтобы уж наверняка.
— Милый, ты его туда до весны прячешь или на пару минут? — спросила Вероника, стягивая ботинок. — Просто если до весны, я подушку выброшу.
— Ничего я не прячу.
— Конечно. Ты его укладываешь спать. Колыбельную забыл спеть.
Ксения фыркнула в шарф и полезла разуваться, стараясь не смотреть на хозяина дома. Артём сидел с лицом человека, которому только что зачитали обвинительное заключение на непонятном языке. Вероника прошла мимо, походя щёлкнула его по макушке и ушла вешать куртку.
— Секретики, — сказала она из коридора. — Взрослый мужик, тридцать четыре года, а прячет телефон под подушку. Артём, там что, картинки неприличные? Ты бы хоть в холодильник спрятал, оригинальнее.
— Смешно.
— Мне смешно, тебе не очень. Значит, поровну.
Ксения прошла в комнату, села в кресло и сложила руки, как зритель в первом ряду. Вероника вернулась, плюхнулась на диван рядом с мужем и демонстративно похлопала по подушке ладонью. Артём отодвинулся.
— Да не трону я твоё сокровище, — сказала она. — Мне бы своё разгрести. Сегодня привезли пса без задней лапы, а хозяйка требует, чтобы протез был «в цвет к ошейнику». Я ей объясняю: это опора, а не сумочка. А она мне: «Вы просто не любите животных».
— И что ты? — спросила Ксения.
— Сказала, что животных люблю больше, чем их владельцев. Она обиделась и записалась на вторник.
Телефон под подушкой зажужжал. Артём вытащил его так осторожно, будто вынимал занозу из собственной ладони, глянул на экран и почему-то выдохнул. Потом протянул трубку жене.
— Это Руслан. Тебя.
— Меня? — Вероника взяла телефон, включила громкую. — Слушаю, Руслан. У нас приёмные часы до девяти.
— Вероника, здравствуй, — раздался бодрый, слишком бодрый голос. — Отпусти, пожалуйста, Артёма на вечер. Часа на три. Мы тихо.
— «Мы тихо», — повторила она. — Господи, Руслан, ты мне сейчас как классному руководителю звонишь. Может, ещё справку принесёшь?
— Могу и справку.
— С печатью?
— С двумя.
Ксения беззвучно засмеялась в кресло. Артём смотрел в пол и тёр колено ладонью, будто оттирал пятно. Вероника посмотрела на мужа сверху вниз с самым сладким выражением, на какое была способна.
— Ну что, мамочка разрешает, — сказала она в трубку. — Только вы уж поаккуратнее там, мальчики. Верните мне его комплектным.
— Спасибо, — сказал Руслан и отключился как-то очень быстро.
Артём поднялся, забрал телефон и пошёл в спальню переодеваться. Вероника осталась сидеть, покачивая ногой, и в спину ему заговорила тем особым голосом, каким объявляют посадку на поезд.
— Лужи обходи. С незнакомыми не разговаривай.
— Вероника.
— Если кто пристанет, скажи, что у тебя дядя милиционер. Он старый, но грозный.
— Очень остроумно.
— И к одиннадцати чтобы дома. Иначе ужин отдам собаке.
— У нас нет собаки.
— Найду. Собак у меня, если ты не заметил, полная мастерская.
Артём вышел в куртке, застёгнутой не на ту пуговицу, буркнул «пока» куда-то в район вешалки и вышел. Дверь щёлкнула тем же противным щелчком. Ксения подождала полминуты и повернулась к подруге.
— Слушай, странный он у тебя какой-то.
— Он не странный. Он дрессированный.
— Это ты его так?
— Это он сам, — Вероника закинула ноги на диван. — Помнишь, месяц назад мы поругались из-за поездки к свекрови? Он тогда хлопнул дверью и убежал в ночь, как студентка. А ехать надо было вдвоём.
— И ты поехала?
— Одна. Сидела у Ларисы Витальевны, ела котлеты и объясняла, что Артём заболел. Она кивала и подкладывала мне вторую порцию. Я котлеты запомнила на всю жизнь.
Ксения покачала головой.
— И ты его простила?
— Я его унизила, — спокойно сказала Вероника. — Тихо, вежливо и надолго. С тех пор он у меня отпрашивается, а Руслан звонит, как школьный товарищ. Их обоих это устраивает, а меня развлекает.
— Жестоко.
— Ксюш, он колокола настраивает. Целыми днями слушает, где какой подзвон фальшивит, у него слух как у летучей мыши. А дома врёт с интонацией пятиклассника. Я просто не мешаю ему быть собой.
Ксения хмыкнула и потянулась.
— Всё равно странно, что он телефон прячет.
— Он и носки прячет, если дырявые. Порода такая, — Вероника зевнула. — Ладно. Три часа тишины. Я эти три часа заслужила, как ветеран труда.
***
Свекровь позвонила в четверг вечером, и Вероника сразу поняла: разговор будет длинный, потому что Лариса Витальевна начинала такие разговоры со здоровья соседей.
— Вероничка, ты не занята? У Клавдии Сергеевны колено. Ходит теперь с палкой, а палку выбрала белую, представляешь.
— Стильно.
— Вот и я говорю. Так вот, я чего звоню. Ко мне Римма приехала. Сестра моя, из Кинешмы. На выходные, может, на неделю. Хочет Артёмушку повидать, она его с армии не видела.
— Он в армии не служил, Лариса Витальевна.
— Ну значит, ещё раньше. Придёте в субботу к трём?
Вероника прикрыла глаза. Суббота — единственный день, когда в мастерской не воет шлифовальная машинка и можно спать до девяти. Теперь суббота будет состоять из тёткиных вопросов, салата с горошком и рассказов про кинешемский рынок.
— Придём, — сказала она. — Конечно, придём.
— Вот и хорошо. Я студию проветрю.
Студия у свекрови была двадцать четыре метра, и в этой студии свекровь жила добровольно и с гордостью. Трёшку она продала три года назад, деньги отдала дочери Алисе, та добавила от родителей мужа и купила двушку с балконом. Артём тогда только пожал плечами и сказал: «Её деньги». Вероника промолчала, но запомнила и это.
— Артём! — крикнула она в комнату, не отключая звонок. — В субботу к матери, тётка приехала.
— Угу.
— Слушай, а свидание с ней во сколько назначено? — так же спокойно поинтересовалась она, разглядывая ноготь. — Успеем к твоей матери-то? Чтобы ты с тётей повидался.
В комнате стало тихо. Потом Артём отозвался — с натугой, но бодро, как человек, решивший подыграть шутке.
— Вечером встречаемся. В восемь. Так что завидуй молча.
— Завидую громко, — сказала Вероника. — Лариса Витальевна, значит, в три. Целую.
Гудки.
Лариса Витальевна опустила телефон и посмотрела на него так, будто он был живым и только что укусил её за палец. Римма подняла голову от вязания.
— Чего там у них?
— Не знаю.
— Как это — не знаю? Лариса, у тебя лицо.
— У меня всегда лицо, — свекровь села на табурет. — Римм, мне показалось… кажется, у Артёмки женщина.
Спицы остановились.
— Какая женщина?
— Не знаю какая. Вероника вроде как в курсе. И как будто не против. Спросила его при мне: во сколько, мол, свидание. А он: в восемь, завидуй.
— Срам-то какой, — выдохнула Римма. — Это что же делается, а? Это что же за семья такая?
— Может, они шутят.
— Такими вещами не шутят, Лариса. Такими вещами хоронят.
Римма отложила вязание, встала и пошла одеваться. Сказала, что в магазин, за творогом, что творог у них тут вкуснее кинешемского и что она пять минут. Творог был предлогом, и обе это знали.
На улице, у крыльца, Римма набрала дочь.
— Полина? Ты сидишь? Сядь.
— Мам, я стою в очереди на шары. У меня свадьба в субботу.
— У Артёмки любовница.
— Что? — очередь на шары мгновенно потеряла для Полины всякий смысл. — У Артёма? У нашего Артёма? У этого тихони?
— У этого тихони, — с наслаждением подтвердила Римма. — И, говорят, ребёнок есть.
— Ребёнок?!
— Ну не то чтобы говорят. Но люди намекают. А жена его знает и терпит. Держит его при себе и терпит, представляешь? Ни развода, ничего. Живут втроём, считай.
— Мама. Мама! Я перезвоню.
Полина вышла из очереди, забыв про шары, и позвонила мужу прямо с улицы. Егор ответил на четвёртом гудке, недовольно, он всегда отвечал недовольно.
— Ты не поверишь, — начала Полина, — у моего двоюродного брата роман на стороне. Вскрылось буквально сейчас. Все в шоке. Такой тихоня был, воды не замутит, а оказалось — целая вторая семья.
— Угу.
— Все обсуждают. Тётя Лариса чуть не слегла, — Полина хихикнула и добавила, ей показалось, что весело: — А ты свою когда бросишь, а?
Трубка помолчала. Потом Егор заговорил тихо, и от этого тихого голоса Полине сразу расхотелось смеяться.
— Плоские у тебя шутки, Полина. Ты бы со своими сначала разобралась.
— С какими моими?
— С теми, которые тебе звонят и спрашивают, когда у тебя свободное окно. Надоели. То «окно», то «площадка», то «выезд». Ты хоть придумывай разные слова, что ли.
— Ты вообще соображаешь, что несёшь? Я распорядитель на свадьбах! Мне все звонят! Мне женихи звонят, тамады звонят, диджеи звонят!
— Вот именно, — сказал Егор. — Все. Мне на объект. Вечером поговорим.
Полина стояла посреди тротуара с телефоном в руке и красным лицом. В голове у неё, как надувные шары, разлетались обрывки: «свободное окно», «вечером поговорим», «вечером поговорим». Она набрала мать.
— Мам. Мне кажется, у Егора кто-то есть.
— С чего ты взяла?
— Он так ответил… Он никогда так не отвечал. Он побледнел, я по голосу слышала.
— По телефону не бледнеют, — рассудительно сказала Римма. — А у тебя-то самой никого нет?
— Мама! Ты нормальная вообще? — Полина задохнулась. — Он мне намекает, ты мне намекаешь. Что вы все ко мне пристали?
Гудки.
Римма вернулась домой без творога, мрачная, как ноябрь. Разделась молча, села, взяла спицы и положила обратно. Лариса Витальевна посмотрела на сестру.
— Что стряслось?
— Ничего.
— Римма.
— Кажется, у Полинки муж загулял, — сказала Римма и поджала губы. — Кажется, Лариса. Егор мой драгоценный.
Лариса Витальевна медленно перекрестилась на пустой угол, где икон отродясь не висело.
— Да что же это с мужиками творится?
***
В субботу Артём был на редкость мил. Принёс матери пакет с апельсинами, поцеловал тётку в щёку, выслушал историю про кинешемский рынок и даже задал уточняющий вопрос про цены на рыбу. Вероника сидела рядом, ела салат с горошком и наблюдала за мужем, как наблюдают за незнакомой собакой: без страха, но внимательно.
— Артёмушка, а ты всё с колоколами? — спрашивала Римма.
— Всё с ними.
— И что, слышно, если фальшивят?
— Слышно. Колокол честный, тётя Римма. Он врать не умеет, у него голос один.
— Повезло колоколу, — сказала Вероника в тарелку.
Все сделали вид, что не услышали. Римма рассказала про Полину, про то, что у той свадьба на сто двадцать человек, что зять на объекте, что зять в последнее время какой-то дёрганый. Лариса Витальевна поддакивала и подкладывала.
Ближе к концу вечера свекровь тронула сына за рукав и повела в коридор, к вешалке, где на крючках висело слишком много пальто для двадцати четырёх метров.
— Артём. Слушай сюда и не перебивай.
— Что?
— Ты со своей кралей поаккуратнее.
Артём почувствовал, как воздух в коридоре стал плотным и невкусным.
— С какой кралей?
— С которой в восемь, — Лариса Витальевна смотрела прямо, без всякой жалости. — Вероника женщина странная. Она смеётся, смеётся, а потом рванёт так, что стены сложатся. Ты её не путай с тихой.
— Мам, ты чего вообще…
— Того. Бросай эту затею. Или иди и поговори с женой начистоту, по-человечески, а не в эти игры играй: «мамочка, отпусти к Руслану». Стыдно.
Она развернулась и ушла в комнату — крепкая, спокойная, в фартуке с курицами. Артём остался стоять у вешалки. Ладони стали мокрыми, и он вытер их о джинсы, а потом ещё раз, потому что не помогло.
Она знает. Она точно знает, иначе откуда «краля», откуда «в восемь». А если знает, то знает и кто. Инга — невестка её подруги. Замужняя невестка её подруги, живущая через два двора. Артём прикрыл глаза и увидел, как эта информация ползёт по подъездам, лестничным клеткам и очередям, набирая скорость.
Он вошёл на кухню, где Вероника мыла руки под краном. Она обернулась, и он выпалил первым, зло, срываясь:
— Вот только не надо мне сейчас про любовницу.
Вероника закрыла кран. Медленно вытерла руки полотенцем с петухами. Посмотрела на мужа — на его белое лицо, на дёргающуюся скулу, на глаза, которые смотрели куда угодно, только не на неё.
— Хорошо, — сказала она.
— Что «хорошо»?
— Не буду. Сам разбирайся с этим.
Слово «этим» повисло в воздухе, как гиря на верёвке. Артём открыл было рот, но передумал. Он думал только одно: она знает. Где он прокололся? Телефон? Куртка? Руслан, идиот, ляпнул что-то по громкой связи?
— Домой поедем, — сказал он.
— Поедем, — согласилась Вероника. — Тётю поцелуй.
***
Дома Артём ходил из комнаты в комнату, как человек, который забыл, зачем встал. Дважды тянулся к телефону, и дважды его рука останавливалась на полпути и клала аппарат обратно. Вероника сидела на диване, поджав ноги, и считала эти движения, как считают удары чужого сердца.
— Артём, — сказала она наконец. — Сядь.
— Зачем?
— Поговорить хочу. Начистоту. Не укушу, у меня прививки.
Он сел на край кресла. Помолчал. И в этой тишине очень отчётливо прозвучал голос матери: «поговори с женой начистоту». Артём подумал: ну а что, они современные люди. Она в юности ездила на нудистские пляжи и рассказывала об этом со смехом, и он ведь не устраивал скандалов. Значит, поймёт. Значит, надо просто сказать, и станет легче.
— У меня есть женщина, — сказал он.
Вероника не пошевелилась.
— Так.
— Её зовут Инга. Мы почти год. Она замужем, муж вахтовик, приезжает раз в два месяца. Живёт на Тепличной, у неё сын от первого брака, семь лет, играет на баяне. — Артёма несло, как несёт с горы человека без тормозов. — Руслан прикрывал. Иногда мы у него, иногда снимаем на сутки, там дорого по выходным. В апреле ездили в Углич, я тебе сказал, что колокольня и командировка. Колокольня там правда была.
Он выдохнул и посмотрел на жену почти с надеждой. Вероника сидела очень прямо.
— Баян, значит, — сказала она.
— Что?
— Мальчик на баяне играет. Хорошая деталь. Богатая.
— Вероника…
— Стой. — Она подняла ладонь. — У меня один вопрос. С чего это ты вдруг решил пойти на исповедь? Я ведь ничего не знала.
Тишина в комнате стала физической, её можно было потрогать. Артём смотрел на жену и чувствовал себя человеком, который сам себе зачитал приговор, а потом сам себя вывел из зала.
— Как — не знала?
— Так. Не знала. Догадывалась, что ты где-то шляешься, — да. Про Ингу, Тепличную и баян — нет. Артём, ты сейчас сам, добровольно, вывалил мне на голову целый мешок. Зачем?
— Мать посоветовала, — глухо сказал он. — Сегодня. В коридоре. Сказала: поговори с женой начистоту.
Вероника коротко засмеялась, и смех этот был короткий и сухой, как треск ветки.
— Прекрасно. Значит, Лариса Витальевна всё знала. Молчала, кивала, кормила меня котлетами, а потом совесть заела — и она послала сына каяться. Семейный подряд.
— Она не знала. Она сказала — «с кралей поаккуратнее».
— И ты решил, что это удостоверение. Артём, ты гений сыска.
Он открыл рот, чтобы ответить, и в этот момент телефон в его кармане зазвонил. Он вытащил, глянул, и на лице у него отразилось всё, что можно отразить. Потом он молча протянул трубку жене.
— Это Руслан.
Вероника взяла и включила громкую. И вот тут у неё в голове наконец сложилось: не «мальчики посидят», не «три часа тихо». Руслан — не друг. Руслан — алиби с двумя печатями.
— Вероника, привет! — жизнерадостно сказала трубка. — Отпусти Артёма на пару часиков, а?
— Руслан, — ласково сказала Вероника. — В следующий раз звони мне напрямую. И говори прямо: «Вероника, ваш муж поехал к любовнице, вернётся в одиннадцать, к ужину не ждите». Так честнее и быстрее.
— Я… это…
Гудки.
Артём сидел, вцепившись в подлокотники.
— Ты чего творишь?
— Помолчи.
— Ты понимаешь, что ты сейчас сделала?
— Помолчи, — повторила Вероника и положила телефон на стол. — Ты втянул в эту историю Руслана. Взрослого мужика с женой. Он мне год врал в лицо, весело так, с прибаутками. Интересно, а его Оксана в курсе, чем занят её муж по вечерам? Может, ей позвонить и спросить? Просто из женской солидарности.
— Не смей.
— Смею.
— Вероника, не лезь туда! — Артём вскочил. — Ты сейчас такую кашу заваришь!
— Кашу заварил ты, — она подняла обе ладони, как человек, отказывающийся брать чужой пакет. — Всё. Воевать с тобой я не собираюсь. Но поживи-ка ты недельку у матери.
— Что?
— То. Мне надо подумать.
— О чём подумать?! Я тебе всё рассказал! Сам! Добровольно!
— Вот об этом и подумаю, — сказала Вероника. — Как тебя уничтожить. Аккуратно, без крика, чтобы красиво.
Артём задохнулся.
— Ты… ты сдурела?
— Ага. И тут же звонит твой друг и просит отпустить тебя к нему. Значит, ты и сегодня собрался. Признался в семь, а в восемь на выход. Ты не человек, ты расписание. — Она встала. — Иди уже. К матери, к Инге, к баянисту — мне сейчас всё равно. Но иди.
Он схватил куртку и вышел. Замок щёлкнул своим противным щелчком, и Вероника впервые за вечер закрыла глаза.
***
К Инге Артём не поехал. Он поехал к Руслану, потому что больше ехать было некуда, а сидеть в машине он не мог.
— Жена всё знает, — сказал он с порога.
Руслан схватился за голову обеими руками, как будто её собирались отнять.
— Как — всё?
— Всё. Имя, адрес, баян.
— Какой баян?!
— Сын её на баяне играет.
— Ты ей про баян рассказал? — Руслан сел на пуфик в прихожей. — Артём, ты нормальный? Ты зачем ей про баян?
— Я сам не понял, как получилось.
— Слушай сюда, — Руслан заговорил быстро. — Если она знает, то через неделю будет знать половина города. А если узнает муж Инги… Он вахтовик, Артём. Вахтовики домой приезжают злые и с деньгами.
— Мать, кажется, знает.
Руслан поднял голову и посмотрел на друга долгим взглядом.
— Твоя мать?
— Моя.
— Ну всё, — сказал Руслан. — Лавина сдвинулась. Готовься к смерти.
— Спасибо.
— Не за что. Я тебе год прикрытие обеспечивал, а ты за один вечер обвалил всё, как школьник. Артём, ты хоть понимаешь: мне Оксана теперь голову открутит. Твоя жена мне звонить обещала?
— Обещала.
— Прекрасно. Просто прекрасно.
Артём вышел на лестницу и позвонил матери.
— Мам, тётя Римма когда уезжает?
— А что? — Лариса Витальевна насторожилась мгновенно. — Ты ко мне ночевать собрался?
— Ну…
— У меня двадцать четыре метра, Артём. Тут диван один и раскладушка. Не валяй дурака, иди домой и разговаривай с женой.
Гудки.
Домой он вернулся к десяти. Вероника сидела в кресле, злая, с красными глазами, и на её лице было написано ровно одно: «уходи».
— Какого чёрта ты припёрся?
— Я домой пришёл.
— Ты прописан, я помню. Что тебе надо?
— Что будем делать? — Артём стоял в куртке. — Я готов её забыть. Всё, точка. Вот только больше никому не звони и ничего не рассказывай, договорились?
Вероника посмотрела на него снизу вверх.
— Я никому не звонила.
— Не ври.
— Артём. Я. Никому. Не звонила. Это ты рассказал матери, мать рассказала тётке, тётка — Полине, Полина — всему городу и, кажется, ещё жениху с невестой на субботней свадьбе. Я в этой эстафете даже палочку в руках не держала.
— Значит, ты довела!
— Что?
— Ты! — Артём вдруг сорвался и заговорил быстро, глотая слова. — Ты меня довела до этого! Ты вечно со своими собаками, протезами, шинами, гипсами! Ты приходишь и падаешь! Ты меня три года высмеиваешь! «Мамочка разрешает», «лужи обходи»! Я в собственном доме как приблудный! Я поэтому и…
Вероника встала и ударила его по щеке — коротко и очень сильно. Он не удержался, шагнул назад, зацепился за кресло и перелетел через подлокотник, приземлившись на четвереньки у стены.
— Сам нырнул в постель к чужой бабе, — сказала она сверху, — а виновата я. Гений.
Артём поднялся, держась за щёку, и отошёл к стене, соблюдая дистанцию.
— Ты драться будешь?
— Уже подралась. Продолжай, ты интересно рассказывал.
— А что, неправда, что ли? — он говорил, косясь на её руки. — Ты вечно занята. Ты со мной не разговариваешь по-человечески, только ехидничаешь. Я к тебе с работы, а ты «угу». Я говорю — колокол на Никольской треснул, а тебе всё равно.
— Мне не всё равно, — сказала Вероника. — Мне сейчас другое интересно. Если я такая плохая, невыносимая, ехидная и вечно занятая — что ж ты со мной жил?
Он молчал.
— Ел мою еду. Спал в моей кровати. Носил рубашки, которые я гладила, потому что тебе некогда, у тебя подзвоны. Брал у меня деньги на зимнюю резину. Что молчишь?
— Не начинай.
— Отвечай.
— Я не обязан…
— Значит, так, — Вероника выпрямилась. — Ты трус. Ты не мужчина, ты человек, который прячет телефон под подушку. Знаешь, что самое смешное? Пока ты уходил «к Руслану», я себе придумывала причины тебя простить. Устал, замотался, друзья, ну и ладно. Я честно искала. А теперь не ищу. Собирайся и вали.
Артём этот разговор уже когда-то прокручивал в голове — в машине, по дороге с Тепличной. Там всё заканчивалось тем, что он твёрдо говорит: «Я никуда не пойду», — и жена сдаётся.
— Я никуда не пойду, — сказал он твёрдо. — Это и моя квартира тоже.
Вероника молча показала ему фигу. А потом взяла телефон и набрала свекровь.
— Лариса Витальевна? Добрый вечер. Забирайте своего сына, он сегодня переезжает. Нет, не заболел. Нет, не выгоняю — перемещаю. Да, с вещами. Спокойной ночи.
Артём смотрел на неё, и щека у него горела так, что казалось — светится.
— Ты это зачем?
— Чтобы ты не передумал.
— Вероника, ты… ты понимаешь, что мать теперь…
— Понимаю. Иди.
Он ругался, пока обувался. Ругался в лифте. Ругался во дворе — тихо, себе под нос, перебирая слова, которые следовало сказать и которые почему-то не сказались. Лавина сошла, как и обещал Руслан.
***
Он вернулся в тот же вечер, около десяти. Ключ провернулся вхолостую — щеколда изнутри. Артём постучал.
— Открой.
Тишина.
— Вероника, открой, я не буду орать.
За дверью что-то мягко стукнуло. Она села на пол в прихожей, спиной к двери. Он постоял, послушал и опустился на бетонную ступеньку, тоже спиной к двери, — так они и сидели, разделённые пятью сантиметрами дерева.
— Ты там? — спросил он.
— Тут.
— Как так вообще получилось, а?
— Ты меня спрашиваешь?
— Себя, — сказал Артём. — Я не собирался. Я честно не собирался. Оно как-то само.
— Само ничего не бывает, — Вероника прислонилась затылком к двери. — Само дерево растёт. Остальное люди делают руками.
— Я виноват, — сказал он. — Я знаю, что виноват. Мне себя противно.
— Хорошо, что противно. Значит, не всё сгнило.
Он помолчал.
— Ты тоже… ну… ты же понимаешь. Ты последние года два вообще на работе жила.
— Понимаю, — неожиданно спокойно ответила она. — Я тебе мало внимания давала. Я приходила и падала. Я ехидничала, потому что уставала злиться по-настоящему. Тут ты прав, и я это признаю, мне не жалко.
— Ну вот, — обрадовался он. — Значит, оба.
— Нет, — сказала Вероника. — Не оба. Каждый виноват в своём, а вот сумма разная. Я тебя не любила достаточно. А ты пошёл и лёг к чужой женщине. Ты не пришёл ко мне сказать: «Вероника, мне плохо, ты меня не видишь». Ты не поругался, не ушёл на неделю, не устроил истерику. Ты нашёл замену и год врал.
— Я хотел сказать.
— Ты хотел, чтобы удобно.
Он потёр щёку — она всё ещё горела.
— Помнишь, — сказал он вдруг, — как мы в Тутаеве ночевали в машине? Ты меня чаем облила. И как ты в мастерскую притащила того ротвейлера, и он у нас неделю жил, и мы его звали Директор.
— Помню, — тихо ответила Вероника.
— Ну вот. Давай это забудем всё, как страшный сон, и вернёмся туда.
И вот тут она заплакала — беззвучно, зло, стирая слёзы ладонью. Потому что в тот момент, когда он сказал «давай забудем», у неё в голове очень отчётливо встала женщина с Тепличной, к которой он ездил через весь город, и её сын с баяном, и вахтовик, который приезжает раз в два месяца и ничего не знает.
— Нет, — сказала она.
— Почему нет?
— Потому что ты не только мне жизнь испоганил. Ты влез в чужой дом, Артём. Там мужик работает по два месяца в тайге, чтобы у них ремонт был. Там мальчик. Ты во всё это влез ради того, чтобы тебе было тепло по средам.
— Не надо меня…
— Ты паразит, — сказала Вероника ровно, и это было хуже крика. — Ты живёшь в чужих жизнях и питаешься чужим теплом. Своё ты производить не научился.
За дверью стало тихо.
— Значит, всё?
— Значит, всё. Иди к матери, она ждёт. Ты же любишь, когда тебя отпускают.
Артём поднялся, постоял ещё немного и пошёл вниз пешком, потому что в лифте было зеркало.
***
У Ларисы Витальевны было тесно, светло и тихо. Римма уехала утренним автобусом: у неё дома шла своя война.
Полина второй день не разговаривала с Егором, потом разговаривала, потом кричала, потом он кричал, и уже никто не помнил, кто кого первым обвинил. Егор требовал показать переписку, Полина требовала показать телефон, Егор сказал, что она устраивает цирк, Полина сказала, что цирк устраивает он, и что «свободное окно» — это график, а не намёк.
— Мать, — сказала Полина в трубку на третий день, — если он ещё раз откроет рот, я не отвечаю.
— Не отвечай, — вздохнула Римма. — Только посуду не трогай, у тебя сервиз бабкин.
А вечером Римма позвонила сестре и сказала, что зять, кажется, до утра доживёт, а вот брат её дочери — вряд ли, потому что если бы не Артём с его любовями, никто бы этой темы в доме не поднимал, и жили бы себе, как жили, спокойно.
— Она права, — сказала Лариса Витальевна сыну, положив трубку. — Ты весь род перебаламутил.
— Мам.
— Что «мам»? Доигрался в свободные отношения. Ты у меня был тихий, послушный. Я думала, дурак вырастет, а вышло хуже: хитрый.
Артём молчал. Он лежал на раскладушке, смотрел в потолок и понимал: с матерью он не проживёт и десяти дней. Надо снимать квартиру. Однушку на окраине, тысяч за двадцать пять, плюс залог, плюс комиссия.
И вот тут мысли, как вода, потекли по привычному руслу. Из-за неё он теперь будет платить за чужие стены. Из-за неё мать смотрит волком. Из-за неё он выглядит идиотом в глазах Руслана, а Руслан выглядит идиотом в глазах Оксаны. Из-за неё он вообще завёл Ингу — если бы Вероника не ехидничала три года, ничего бы не было.
А про Ингу он старался не думать вовсе, потому что там, за этой мыслью, стоял вахтовик, и думать о нём было страшно.
Он поворочался и сформулировал окончательно: могла простить. Могла не поднимать тему. Могла притвориться, что ничего нет. Ведь могла же.
***
Вероника в это время сидела на полу перед открытым шкафом.
Слева висели её вещи, справа — его. Она смотрела на этот ряд рубашек, курток, свитеров, на серую водолазку, которую он надевал на работу, и понимала: надо убирать. И не могла поднять руку — как будто в плечах кончился завод.
Она просидела так минут двадцать, злясь на себя. Потом встала, принесла из кладовки две спортивные сумки и старый чемодан.
Дальше всё пошло само.
Рубашки она снимала прямо с плечиками, складывала в стопки, стопки укладывала ровно, как в мастерской укладывала шины и заготовки. Свитеры — в сумку. Обувь — в пакеты, отдельно, по-человечески, потому что она не свинья. Бритва, зарядки, кружка с колоколом, три книги про колокольную бронзу, гантели, коробка с камертонами. Зимняя куртка.
Через час всё стояло в коридоре: два баула, чемодан, четыре пакета и гантели.
Вероника посмотрела на это сооружение и удивилась сама себе — быстро-то как. Год враньём набивали, а вынесли за час.
И вот только теперь ей стало легко. Не хорошо, не весело — легко, как бывает, когда снимаешь с себя чужой мокрый плащ, в котором зачем-то шёл всю дорогу.
Значит, правильно. Значит, так и надо.
Осталось последнее.
Она села за стол, открыла ноутбук, нашла нужный сайт и заполняла форму медленно, внимательно, дважды проверив цифры паспорта. Расчёты по имуществу — потом. Главное — заявление.
Кнопка «Отправить» была синяя и очень спокойная.
***
Артём лежал на раскладушке и слушал, как за стенкой мать перекладывает в шкафу полотенца — она всегда перекладывала полотенца, когда нервничала. Он думал, что завтра позвонит Веронике и предложит встретиться на нейтральной территории. Скажет, что готов ходить к психологу. Женщины любят психологов.
Телефон на полу пискнул.
Он потянулся, взял, разблокировал.
Уведомление было короткое, официальное и совершенно без эмоций: заявление о расторжении брака зарегистрировано, вторая сторона уведомляется.
Артём перечитал два раза. Потом сел на раскладушке, и она под ним жалобно скрипнула.
— Мам, — позвал он хрипло.
— Чего?
— Она на развод подала.
Лариса Витальевна появилась в дверях с полотенцем в руках. Постояла. Посмотрела на сына — на взрослого, тридцатичетырёхлетнего мужчину, который сидел на раскладушке в чужой, по сути, квартире и держал телефон двумя руками, как чашку.
— Ну и правильно, — сказала она и ушла обратно к шкафу.
***
Вероника выключила ноутбук, дошла до коридора и переставила гантели, чтобы не мешали проходу.
Потом взяла телефон и набрала Ксению.
— Ксюш, ты завтра свободна?
— А что?
— Ничего. Просто у меня тут в прихожей мужчина лежит. Разобранный, в сумках. Помоги вынести, а то мне одному не поднять.
— Вероника…
— Всё в порядке, — сказала она. — Правда, всё в порядке. И знаешь что? Подушку я всё-таки выброшу.
