Ксения загнала машину на своё место у бордюра и не стала глушить двигатель. Настроение было испорчено ровно сорок минут назад, одним звонком, и портилось дальше — методично, как ржавчина. Она держала руль двумя руками и смотрела прямо перед собой. Перед собой стоял их подъезд, а у подъезда стояли трое.
Роман — в куртке нараспашку, с телефоном в руке, уже развернувшийся на звук её мотора. Рядом — Людмила Аркадьевна, свекровь, в бордовом пальто и с видом человека, у которого только что украли последнее. Чуть сбоку — Влада, золовка, с сумкой через плечо и лицом, будто ей на язык положили лимон.
— Прекрасно, — сказала Ксения вслух. — Вторая серия. Актёрский состав в сборе.
Заглушила мотор и осталась сидеть. Уходить в этот спектакль не хотелось совершенно. Телефон завибрировал в подстаканнике, на экране высветилось «Регина», и Ксения схватила его, как утопающий хватает автомобильную камеру.
— Регин, привет. Ты вовремя. Ты даже не представляешь, насколько вовремя.
— По голосу слышу. У тебя интонация человека, который считает до десяти и на восьми сбивается.
— Я на четырёх сбилась. У меня под подъездом стоит группа поддержки. Свекровь, золовка и мой законный супруг.
— Ох. А по какому поводу собрание акционеров?
— По поводу рассады, Регин. По поводу ящиков с петунией, которые сегодня не доехали до дачи.
— Погоди. Ты же сегодня на выезде была, в Люберцах, с оценкой той коллекции.
— Была. С девяти утра. Три часа сидела над гарнитуром покойной свекровкиной подруги, определяла, где там настоящий изумруд, а где стекло с зелёной подложкой. Знаешь, что смешно? Стекло было. Как всегда.
Регина хмыкнула в трубку.
— И тебе за это стекло сейчас предъявят счёт?
— Мне предъявят счёт за такси, — сказала Ксения. — Всё, он идёт. Роман идёт ко мне. Целься, огонь.
— Держись, геммолог. Ты камни насквозь видишь, а тут всего лишь люди.
— Люди хуже, Регин. У камня хотя бы твёрдость по шкале честная.
Она отключилась, вытащила ключ, вышла и закрыла машину. Роман уже подходил — быстрым, злым шагом, каким ходят мужчины, которые репетировали фразу и боятся её забыть.
— Ты долго собиралась в салоне сидеть? — спросил он.
— Ровно столько, сколько было приятно.
— Мать ждёт.
— Мать твоя, — сказала Ксения. — Значит, и ждёт тебя.
Они дошли до подъезда молча. Людмила Аркадьевна выпрямилась, как гвардеец на разводе. Влада демонстративно отвернулась, разглядывая козырёк.
— Здравствуйте, — сказала Ксения ровно. — Хороший вечер.
— Хороший? — свекровь качнула головой. — Тебе, может, и хороший. Ты ничего мне сказать не хочешь?
— Не хочу.
— Извиниться, например.
Ксения сделала удивлённое лицо. Оно у неё получалось честным — годы работы с клиентами, которые приносят латунь и называют её золотом.
— За что, Людмила Аркадьевна?
Роман вставился между ними, как арбитр, который уже знает, кому свистеть.
— Как это «за что»? Я тебя утром просил. Просил отвезти мать на дачу, у неё рассада, у неё сроки, помидоры перерастают. Ты слышала?
— Слышала.
— И?
— И сказала «нет», — Ксения пожала плечом. — Ясно, коротко, без двусмысленностей. У меня были свои дела. Свои. Не в смысле «поболтать», а в смысле «работа, за которую мне платят».
— Наглая, — выдохнула свекровь. — Нет, вы посмотрите, какая наглая. Мне пришлось такси брать! Такси! С рассадой, с ящиками, водитель ещё морду кривил, что земля сыплется.
— Сочувствую водителю.
— Ты чего? — Роман повысил голос. — Ты не заводись. Мать из-за тебя потратилась. Извинись и переведи ей за такси.
Ксения посмотрела на него внимательно. Так она смотрела на камень под лупой, когда искала трещину, которая всё объясняет.
— Ромочка, — сказала она сладко. — Смотри сюда.
И показала ему фигу. Аккуратную, ухоженную, с идеальным ногтем большого пальца.
— Ты… — начал он.
— А теперь сюда, — Ксения развернула ту же фигу в сторону Людмилы Аркадьевны и подержала пару секунд, чтобы дошло. — И поясняю. Мать — твоя. Твоя мать — твои расходы. Так что, мил человек, бери телефон и переводи этой женщине деньги. Из своей карты. Из той самой, с которой ты в прошлом месяце оплатил себе новую горелку.
Людмилу Аркадьевну качнуло. Не от слабости — от того, что невестка говорила это при ней, вслух, глядя ей в глаза, и не собиралась краснеть.
— Ты слышишь, как она со мной? — задохнулась свекровь. — Ты слышишь, Рома? При мне! Обо мне! В третьем лице!
— Слышу, — сказал Роман глухо.
— Да я ей…
— Я не такси, — оборвала Ксения. — Я не эвакуатор, не грузовое такси и не служба доставки петунии. У меня свои планы и свои дела. Нужна машина — звоните сыну или дочери, пусть они везут вашу рассаду. У Влады, вон, «Солярис» стоит через дом, второй год бампером в бордюр целуется. Всего доброго.
И пошла в подъезд. Дверь она придержала — не хлопнула, потому что хлопать было бы слишком щедро.
За спиной началось. Ксения слышала первые такты, пока лифт не забрал её вверх.
— Роман! — голос свекрови взлетел на два тона. — Это ты меня сюда притащил! Ты сказал: «Приезжай, она извинится»! Я стою тут, как попрошайка у магазина!
— Мам…
— Что «мам»?! Я тебе говорила: не лезь! А ты полез и меня втянул!
Лифт закрылся.
***
Роман появился дома через десять минут. Он вошёл злым, но злость эта была неопределённой, беспризорной: он ещё не решил, куда её деть.
Ксения вышла в коридор, скрестив руки, — и первой пошла в атаку.
— Ну и что это было?
— Ты у меня спрашиваешь?
— У тебя. Больше не у кого, остальные разъехались. Ты знаешь, что я работаю. Ты знаешь, что у меня выезд был с утра, что машина нужна мне для работы, что я вожу с собой оборудование, которое стоит как твоя горелка вместе с корзиной. И ты всё равно потребовал, чтобы я бросила всё и повезла твою мать с ящиками на дачу.
— Не потребовал. Попросил.
— Ты «попросил» голосом человека, который заранее записал меня в исполнители, — Ксения усмехнулась. — Ты бессмертный, что ли? Устраивать мне такое на глазах у всего подъезда.
Роман снял куртку и повесил её так, чтобы вешалка стукнула о стену.
— Ты понимаешь, как я выглядел? — сказал он. — Я стою между вами. Мать кричит, ты фигу показываешь. Мне! Матери моей! А потом ещё её отчитываешь, как первоклассницу. Могла бы мягче.
— Мягче — это как?
— Ну сказала бы: «Извините, не получится». Улыбнулась бы.
— Я сказала «нет» в восемь утра. Мягко, между прочим. Ты сделал вид, что не расслышал, и вызвал подкрепление.
— Ты хотя бы «спасибо» скажи, что я пытался всё уладить!
— Что уладить, Ром? — Ксения даже рассмеялась, коротко и без веселья. — Ты не улаживал. Ты организовал показательную порку и продал билеты. И знаешь, что самое обидное? Ты даже не подумал сам её отвезти. У тебя выходной был.
— У меня подготовка к сезону!
— У тебя баллоны, корзина и метеосводка, я в курсе. Ты за десять лет ни одного полёта не отменил, а рассаду мать должна везти в такси, потому что жена свободная.
Роман потёр шею.
— Теперь она эту фигу до пенсии помнить будет.
— Пусть помнит, — сказала Ксения. — Хорошая фига получилась. Выразительная.
Её телефон зазвонил. На экране — «Тамара Николаевна». Ксения приняла и сразу переменилась в лице.
— Да, мам. Что?.. Как хрипит? Давно?.. С утра? А ты чего молчала до вечера?
Роман закатил глаза так, чтобы это было видно.
— Не паникуй. Слушай меня. Не корми, воду поставь рядом. Я выезжаю. Да. Сорок минут, если мосты пустые. Всё, я в машине.
Она положила трубку, взяла ключи и сумку. Никаких сборов — куртку она даже не снимала.
— Ты серьёзно? — Роман встал в проходе. — Сейчас поедешь?
— Сейчас поеду.
— Из-за кошки?
— Из-за Марты. Я эту Марту котёнком в шапке домой принесла, мне четырнадцать было. Ей семнадцать лет, и она хрипит с утра.
— А мать мою на дачу — нет.
— Твоя мать здорова, ходит бодрее меня и требует внимания как контрольный пакет акций, — Ксения обошла его. — Кошка дышать не может. Найди разницу сам, ты взрослый.
Дверь закрылась. Роман постоял, глядя на неё, будто дверь была виновата.
Телефон зазвонил. Влада.
— Ну спасибо тебе, братец, — начала сестра без предисловий. — Я не ожидала. Ты стоял и молчал. Стоял и молчал, пока твоя жена унижала нашу мать при чужих людях!
— А ты что делала? — огрызнулся Роман. — Ты рядом стояла и в тряпочку помалкивала. Ты грумер, у тебя пасть у ротвейлера открывается, а тут язык проглотила.
— Я тактично себя вела!
— Ты тактично пряталась. Не надо мне тут.
— Она тебе фигу показала!
— Я видел, спасибо.
Влада помолчала, набирая воздух для следующей волны.
— И где она сейчас? Опять «на работе»?
— В машине, — процедил Роман. — Едет к тёще. Тёща позвонила, у неё кошка облезлая хрипит, семнадцать лет твари. И моя жена всё бросила и поехала.
— Куда поехала? На Северную?
— На Северную.
— Это же сорок минут в один конец! — голос Влады зазвенел от находки. — То есть моей матери отвезти рассаду за пятнадцать минут — нет, а за котом через весь город — да? Вот же наглая.
— Влад, отстань.
Она отстала — ровно на минуту, столько ей потребовалось, чтобы набрать мать.
— Мам, ты сидишь? Слушай. Наша красавица сейчас едет через весь город. К своей матери. К кошке. Кошка у них хрипит, представляешь.
— Что? — Людмила Аркадьевна села на табурет в прихожей. — К кошке?
— К кошке. На Северную. Это не меньше сорока минут. То есть тебя отвезти — «дела», а кошку — святое.
— Значит, принципиально, — медленно проговорила свекровь. — Значит, не «не могла». Значит, «не захотела». Просто «нет» — и всё.
— Ага.
— Ах вот оно что…
Она отключилась и посидела, глядя перед собой. Мысль складывалась, как складывается плохо сшитое, но крепкое пальто: невестка не просто показала ей фигу. Невестка ломает её сына. Хочет, чтобы он ходил по струнке, чтобы стал тряпкой, подкаблучником, а всю родню вычеркнули из списка живых.
Людмила Аркадьевна набралась смелости и позвонила.
— Рома. Значит, вот как. Меня отвезти не захотела, а за котом — через весь город, ночью.
— Мам, не начинай.
— Я и не начинала, я заканчиваю. Ты мне скажи одно. Ты кто в своём доме?
— В смысле?
— В прямом. Ты муж или подстилка для постельных утех? Она меня унизила при подъезде, при соседях, пальцы мне под нос совала, а ты стоял и молчал. Хоть слово сказал? Хоть звук?
— Мам…
— Молчал. И сейчас молчишь.
Гудки.
***
Роман оделся и вышел на улицу — просто чтобы не сидеть в квартире, где всё напоминало о том, что ему нечего ответить. Телефон звякнул: Ксения.
— Задержусь, — сказала она коротко. — Марту везу к дежурному ветеринару.
— Я, между прочим, есть хочу.
— В морозилке пельмени. Двенадцать минут после всплытия. Справишься, ты человек с техническим складом.
Отбой.
У сетевого магазина он столкнулся с Богданом. Тот стоял с пакетом, из которого торчала батон и бутылка кефира, и выглядел до отвращения довольным жизнью.
— О, летун! — обрадовался Богдан. — Ты чего такой чёрный?
— Семейное.
— Понял. Не продолжай, я эту песню наизусть знаю, у меня два развода и две свадьбы с одним и тем же человеком.
— Как сейчас?
— Сейчас я четвёртый месяц один, — Богдан хлопнул себя по груди. — И это, брат, глоток воздуха. Просто глоток. Нервы у всех улеглись, никто мне не считает, сколько я на баллоны потратил, никто не звонит в девять вечера с вопросом «где ты». Я утром встаю — тишина. Я ем что хочу. Я телевизор смотрю без комментариев.
— И тебе не тоскливо?
— Тоскливо, — согласился Богдан. — Раз в неделю, по вторникам. Остальные шесть дней прекрасно. Слушай, они же все истеричные. Все, поголовно. Им хоть в чём главной быть, хоть в мелочи. Моя за место в холодильнике воевала. Полка вторая сверху — её. Я туда сыр положил — скандал на два дня. При чём тут сыр, объясни?
— У меня не сыр. У меня мать.
— Ещё хуже. Мать — это высшая лига, — Богдан поднял палец. — Тут либо ты сразу ставишь на место, либо всё, ты уже не капитан, ты пассажир.
— Я, кажется, ставил.
— И как?
— Мне фигу показали.
Богдан присвистнул с восхищением. У него зазвонил телефон, он глянул на экран, и лицо у него подобрело до неприличия.
— О. Жена. Бывшая. То есть которая почти уже не бывшая. Всё, брат, я побежал, она щи сварила.
— Ты же говорил, глоток воздуха.
— Одно другому не мешает! — крикнул Богдан уже через плечо.
Роман вернулся домой, сварил пельмени, съел их стоя, потому что сидеть было почему-то унизительно. Удовлетворения это не принесло никакого.
Ксения вернулась в начале двенадцатого. Усталая, с пятном шерсти на рукаве.
— Ну как? — спросил он.
— Кровь взяли. Хрипы, обезвоживание, подозрение на сердце. Завтра надо везти на ультразвук, записались на пять.
— Ну да, — сказал Роман. — На кошку время есть. На мою мать нет.
Ксения посмотрела на него медленно. Сил на второй раунд у неё не было, и она пошла в обход.
— Ром. Мать твоя. Значит, всё, что с ней связано, решаешь ты. Хочешь на дачу — вези сам. Хочешь, чтобы возила я, — договаривайся заранее, а не за час, и не через ультиматум. Если будет по-настоящему трудно, если что-то серьёзное — я помогу, я не зверь. Но не по щелчку.
— По щелчку, — буркнул он. — Хорошо.
Телефон на столе звякнул. Роман скосил глаза на экран — и дёрнулся. Быстро, суетливо перевернул аппарат и сунул в карман брюк, будто он там жёгся.
Ксения приподняла бровь. Она была человеком, который двадцать лет учился замечать микроскопические включения внутри прозрачного.
— Что, любовница беспокоит? — усмехнулась она.
Он взорвался мгновенно.
— Ничего умнее придумать не могла?! Тебе смешно?! У меня день был — врагу не пожелаешь, мать в слезах, сестра звонит, ты меня перед подъездом опустила, а ты шутки шутишь!
Ксения замолчала. И в этой паузе всё встало на свои места: слишком много децибел на слишком маленький повод.
— Как её зовут? — спросила она тихо.
— Что?!
— Как её зовут, Ром?
Он взял со стола ключи, зачем-то положил обратно, развернулся и ушёл в комнату. Сел на кровать. Начал перебирать в голове: откуда, откуда она узнала, кто мог сказать, она блефует, она не может знать, это случайность, это просто злая шутка.
Телефон в кармане пиликнул ещё раз. Роман выключил его совсем.
***
Ксения стояла у стола, опершись на столешницу, и пыталась собрать пазл из того, что было. Пазл не собирался: не хватало углового куска.
Угловой кусок позвонил сам.
— Ксюш, привет! — голос был бодрый, чуть слишком. — Не поздно?
— Алис. Не поздно. Ты чего в такое время?
— Да я по работе. По вторнику. То есть по оценке. Слушай, а Роман дома?
Ксения выпрямилась.
— Дома. А тебе зачем?
— Да нет, просто… — Алиса запнулась на полсекунды. — Он мне обещал по аэростатам скинуть, у меня племянник интересуется, полёт хотели подарить.
— Ах, племянник, — сказала Ксения. — Понимаю.
И тут её накрыло — весело, зло, наотмашь. Это была она. Это её сообщение прилетело десять минут назад, это от неё он прятал экран, как школьник дневник.
— Алис, я передам, — сказала Ксения нежно. — Только у твоего любовника сегодня настроение не романтичное. Мать ему мозг вынесла, я фигу показала, он пельмени ел стоя. Не до тебя.
Тишина в трубке была плотная, как войлок.
— Какого… — выдохнула Алиса. — Что ты несёшь?
Гудки.
Алиса стояла в своей прихожей и смотрела на телефон, будто он её укусил. Сердце колотилось где-то в горле.
«Вот же козёл, — думала она. — Всё рассказал. Всё выложил. Ксюша ведь не просто подруга, она моя начальница, она моя единственная нормальная рекомендация в этом городе. И с Артёмом она в прекрасных отношениях, они на дне рождения вместе про рыбалку два часа…»
Артём. Муж. Если муж узнает — всё, конец, и не фигурально, а по описи имущества.
Она набрала Романа.
Роман как раз переодевался в домашнее и искал наушники, которые вечно уползали под кровать. Телефон он включил обратно минуту назад — и тут же звонок.
— Что тебе? — сказал он в трубку раздражённо.
— Что ты ей наболтал?!
— Кому?
— Жене своей! Что ты ей рассказал про меня?
— Ничего я ей не говорил. С чего ты взяла вообще?
— С того, — зашипела Алиса, — что она мне только что сказала: «У твоего любовника настроение не романтичное». Слово в слово! Или ты рассказал, подлец, или она баба умная и уже всё знает!
Роман поднял голову.
В дверях стояла Ксения. Она услышала одну фразу — «ничего я ей не говорил» — но этого куска хватило, чтобы картинка сложилась целиком, до последней грани.
Он побледнел.
— Я… по работе перезвоню. Да. Договор. Всё.
И выключил телефон полностью, будто это могло что-то отменить.
— Ну а теперь давай по пунктам, — сказала Ксения ровно. — Каков твой план на будущее?
— В смысле?
— В прямом. По пунктам. Раз, два, три. Что ты собираешься делать дальше.
Роман облизнул губы.
— Умыться, — сказал он. — Руки помыть. И чаю.
Ксения кивнула, будто получила исчерпывающий ответ.
— Хорошо. Я поняла. Ты решил держать меня за дурочку.
Она развернулась и вышла. Роману стало нехорошо: по спине побежала холодная струйка, и наушники, которые он держал в руке, вдруг оказались страшно тяжёлыми.
Из коридора донёсся её голос — громкий, весёлый, специально громкий.
— Регин, привет! Не спишь? Слушай, у меня новость века. У Романа, оказывается, любовница! Нет, ты представляешь? Прелесть какая. Он даже телефон прячет, как в шпионском кино, экраном вниз кладёт.
— Ксюш, ты пьяная? — осторожно спросила Регина.
— Абсолютно трезвая. Мне даже смешно, честное слово. Столько лет считать себя женой, а оказаться складным креслом.
— Кто она?
— А вот это, Регин, самое интересное. Он молчит. Держит паузу, как оперный тенор.
— Ты сама-то как?
— Прекрасно, — сказала Ксения. — Я камни вижу насквозь. Люди сложнее, но, оказывается, тоже просвечиваются. Всё, спокойной ночи.
Она отключилась. Регина посидела десять секунд, а потом сделала то, что делают все Регины мира: набрала общую подругу.
— Алис, спишь? Слушай анекдот. Ромка у Ксюхи загулял.
— Что? — сдавленно.
— Ага. Она мне только что звонила, ржала. Всё, пусть заказывает себе горб на колёсиках, будет носить свою совесть.
Регина рассмеялась своей детской шутке, а Алиса стояла с телефоном, и в глазах у неё темнело.
Светка знает. Уже и Светка… то есть Регина. Уже все знают. А Роман говорит, что ничего не рассказывал. Откуда тогда? Откуда?
«Подлец, — думала она. — Слил и отпирается. Мужчины не умеют молчать даже когда молчание — единственное, что у них есть».
***
Утром Ксения приехала в лабораторию раньше всех. Разложила образцы, включила лампу, надела перчатки. Работа была спасением: у камня нет мотивов.
В половине десятого в кабинет вошла Алиса. Бледная, с плотно сжатыми губами, и закрыла за собой дверь.
— Ксюш. Я виновата.
— В чём? — спросила Ксения, не поднимая головы.
— Я не удержалась. Я переспала с Романом.
Пинцет в руке остановился.
Ксения медленно положила его на бархат. Вчерашние слова были догадкой. Злой шуткой, выстрелом в темноту. Она сегодня утром, между прочим, ехала на работу и думала, как будет извиняться перед Алисой за тот телефонный выпад — мол, сорвалась, накрутила себя, прости.
— Повтори, — сказала она.
— Я переспала с твоим мужем, — Алиса заговорила быстро, взахлёб, будто боялась, что её остановят. — Три раза. Нет, четыре. В феврале первый раз, после корпоратива, ты тогда в Питере была на конференции. Ксюш, я готова понести любое наказание, любое, штраф, лишение премии, что хочешь. Только не говори Артёму. Пожалуйста. Только не Артёму.
— Понести наказание, — повторила Ксения. — Ты сейчас со мной как с трудовой инспекцией разговариваешь.
— Я докажу! Я не вру, я честно! — Алиса лихорадочно тыкала в телефон. — Вот, смотри, я тебе скину, чтобы ты знала, что я не выкручиваюсь, что я как на духу…
И скинула.
Телефон Ксении звякнул один раз, второй, третий. Она не стала смотреть.
— А потом, — добавила Алиса дрогнувшим голосом, — мы же подруги. Ксюш. Мы же с тобой семь лет.
Ксения открыла ящик стола, достала чистый лист бумаги формата А4 и молча положила его перед Алисой. Рядом положила ручку.
— Это что?
— Это бумага, — сказала Ксения. — Сверху справа — кому. Ниже — от кого. Посередине — «Заявление». Дальше сама сообразишь, ты у нас грамотная, у тебя два образования.
— Ксюш…
— По собственному. С сегодняшнего числа. Отработку я тебе прощаю, это мой подарок за семь лет дружбы.
Алиса писала стоя, потому что сесть ей не предложили. Через час она вышла из офисного здания с картонной коробкой, в которой лежали кружка, лупа, кактус и папка с сертификатами.
Ксения не сказала ей ни слова. Просто подписала заявление, поставила дату и убрала в лоток.
Алиса шла к остановке и ругалась про себя, беззвучно, длинными сложноподчинёнными конструкциями. Виноват Роман. Всё разболтал, всё выложил жене, спасая свою шкуру, а расплачиваться ей. Лишь бы не узнал Артём. Лишь бы не узнал. Лишь бы.
А в кабинете Ксения наконец открыла сообщения.
Три фотографии. На двух — Алиса, почти без всего, и её муж. На третьей — они вдвоём, и Роман смеётся, и у него то самое лицо, какое было у него на их свадьбе, когда он поднимал бокал и говорил про «единственную».
Ксения смотрела долго. Злость шла волнами: на него, на неё, на себя — за то, что не увидела.
Больше всего ей хотелось набрать Артёма прямо сейчас. Найти номер, нажать вызов и рассказать всё, спокойно и по пунктам, как она любит. И пусть у них там будет своё домино.
«И чего я добьюсь? — подумала она. — Развалю чужую семью».
«А она мою — не развалила?»
Она держала телефон и чувствовала, как перевешивает второе. И всё-таки не набрала. Не потому что пожалела Алису — та не стоила даже нажатия кнопки. Просто Ксения точно знала: предательство мужа она не простит, и на это ей хватит собственных сил, без чужих истерик.
Она переслала фотографии не Роману.
Она переслала их Людмиле Аркадьевне. Без единого слова. Пусть полюбуется на сыночка.
***
Ксения ждала звонка. Она даже приготовила несколько фраз — колючих, коротких, отточенных, — на случай, если свекровь начнёт объяснять, что «мужчины все такие» и что «надо было лучше кормить».
Свекровь не позвонила. И Влада не позвонила.
Тишина стояла до самого вечера, и в этой тишине было больше правды, чем во всех прошлых разговорах.
Людмила Аркадьевна сидела на своём табурете в прихожей и смотрела на экран. Она видела, от кого пришло. Она видела, что там. И понимала, что означает такая посылка без подписи: это не жалоба, не крик, не просьба вмешаться. Это уведомление. Это развод.
Она набрала сына.
— Рома.
— Мам, привет, я на площадке, у нас…
— Слушай меня. Твою комнату я приберу. Диван старый, продавленный, но тебе сойдёт. Шкаф освобожу, там банки стоят, я на балкон вынесу.
— Мам, ты о чём вообще?
— Я о фотографиях, — сказала Людмила Аркадьевна ровно. — Мне их прислала твоя жена. Три штуки. Я, конечно, старая, но зрение у меня хорошее, я на фабрике брак глазами ловила.
Роман остановился посреди поля. Ветер трепал брезент.
— Мам…
— Не мамкай. Я тебе вчера говорила: ты кто в доме? Так вот я поняла кто. Ты дурак в доме. Полный, законченный, с корзиной и горелкой.
— Ты не понимаешь, там всё сложно…
— Там всё просто, — оборвала она. — У тебя два пути. Либо ты сейчас едешь домой, встаёшь у неё в ногах и вымаливаешь прощение, сколько потребуется, хоть до Нового года. Либо собираешь вещи и приезжаешь ко мне на диван. Третьего нет. Рассаду, кстати, я сама теперь возить буду. Такси знаешь сколько стоит? Тысячу двести.
Гудки.
Роман стоял и осознавал масштаб. Всё рухнуло, целиком, за сутки, из-за ящиков с петунией.
Он набрал Алису. Механический голос сообщил, что абонент недоступен. Он набрал ещё раз — ничего.
Он набрал жену. Короткие гудки — не «занято», а те самые, глухие, окончательные. Заблокирован.
Он написал в мессенджер — сообщение не ушло. Серый кружок и восклицательный знак.
Роман дошёл до дороги, сел на скамейку у остановки и просидел минут двадцать, глядя на асфальт. В голове было пусто и звонко.
«Она не простит, — думал он. — Никогда. Я её знаю пятнадцать лет. Она даже вазу треснувшую выбрасывает, а не клеит».
«Значит, надо не ждать унижения. Значит, надо первым».
Он вытащил телефон и открыл приложение с госуслугами. Пальцы двигались быстро — так быстро, будто он боялся, что решимость кончится раньше, чем загрузится страница.
Заявление о расторжении брака. Данные супруги. Дата. Отправить.
В это время Ксения ещё сидела в кабинете. Все ушли, лампы в общем зале погасли, остался только её настольный свет.
Она сняла со стола рамку с их фотографией. Там были они вдвоём, на фоне разноцветного купола, четыре года назад, и Роман держал её за плечи.
Она вертела рамку в руках и раскладывала последние сутки на составляющие, как раскладывала бы огранку: сначала просьба отвезти свекровь; потом требование извиниться; потом фига; потом его взгляд на экран телефона; потом её злая шутка, которая сдвинула первую костяшку домино.
И всё повалилось. Ровным, красивым, безжалостным рядом.
«Что лучше, — подумала она. — Жить в неведении, в тёплом, уютном, удобном тумане? Или знать правду и остаться на голом месте?»
Она ответила себе честно, потому что врать не умела даже мысленно: лучше знать. Брак был обречён ещё вчера утром, просто она об этом не была уведомлена.
Ксения встала, дошла до мусорной корзины у двери и опустила туда фотографию. Рамка стукнула о дно.
Потом вернулась, села, включила телефон.
В приложении висело уведомление. Красная точка, спокойный казённый текст: поступило заявление о расторжении брака от супруга.
— Успел, — сказала она вслух, и в голосе была не боль, а какое-то злое, сухое уважение. — Ну надо же. Хоть в чём-то оказался первым.
Палец завис над кнопкой.
Осталось только подтвердить.
