Регина Павловна стоит посреди репетиционного зала, и мне кажется, что сейчас треснет лак на крышке её любимого инструмента. Глеб сидит на банкетке, сгорбившись, как ученик перед экзаменом. Я стою в дверях, и меня не видят.
— Ты понимаешь, что лизинговый платёж висит седьмой день? — голос её звенит, как струна под неверным ключом. — Семь дней, Глеб! Они заберут рояль и не поморщатся.
— Мама, я разберусь.
— Разберёшься? Ты за всю жизнь разобрался только с нотными тетрадями.
Я кладу чемоданчик с камертонами на подоконник. В этом зале я знаю каждую доску: сама выравнивала деку, сама вытягивала строй после зимы.
— Регина Павловна, здравствуйте.
— Марта, — она поворачивается, и лицо её каменеет. — Ты сказала бухгалтеру, что перевода не будет?
— Сказала.
— А ты в своём уме?
— В своём, — отвечаю я и сажусь на стул у стены. — Платежа не будет ни в этом месяце, ни в следующем.
Глеб поднимает голову. У него испуганные глаза мальчика, которому велели сыграть сложную пьесу без подготовки.
— Марта, ты чего?
— Я выдохлась, — говорю спокойно. — Я вытянула этот инструмент, этот зал и вашу студию звукозаписи. С позапрошлой осени. Теперь очередь кого-нибудь другого.
Регина Павловна выпрямляется. Бывшая концертмейстер, она умеет держать спину даже в гневе.
— Я отдала вам студию. Своими руками. А себе взяла инструмент в лизинг, потому что без рояля я никто.
— Вы отдали студию сыну, — поправляю я. — Договор аренды помещения на нём. Оборудование на нём. Я в бумагах не значусь нигде.
— Какая разница, вы семья!
— Огромная, — отвечаю я. — Я это поняла на второй год.
***
Глеб догоняет меня у метро. Идёт быстро, дышит тяжело, и в голосе у него уже не испуг, а раздражение.
— Ты зачем при матери? Могла бы со мной обсудить.
— Я обсуждала. В январе, в марте, в июне. Ты каждый раз говорил, что потом.
— У меня ученики, у меня концерты, у меня запись хора!
— А у меня двадцать два инструмента в месяц, — говорю я. — Колки, деки, молоточки. Я приезжаю домой и падаю на диван в верхней одежде. И я ушла из филармонии.
Он останавливается прямо посреди тротуара.
— Куда ушла?
— Никуда. Написала заявление. Мне нужен воздух.
— Ты с ума сошла! — он хватает меня за рукав. — Чем мы будем платить?
— Ты будешь, — я мягко вынимаю руку. — Это лизинг твоей мамы. Это студия на твоё имя.
— Марта, мы вместе!
— Вместе — это когда пополам, — отвечаю я. — Мы договаривались пополам. Ты платил два месяца. Потом у тебя появилась машина в кредит, а у меня появились все остальные счета.
Он идёт рядом молча, потом говорит тише:
— Мама нас спасла. Без неё у нас не было бы ни зала, ни клиентов.
— Твоя мама взяла в лизинг концертный рояль за цену квартиры. Не кабинетный, не студийный — концертный. Для своих вечеров. А отдала нам помещение, которое пустовало. И я оплачиваю её сцену, Глеб. Её сцену, не нашу.
— Она всю жизнь на сцене. Для неё это не роскошь.
— Для меня это не обязанность.
***
Ия улетает на гастроли и оставляет мне ключи, кота и две полки гербариев. Я прихожу туда каждое утро, как на работу, которой у меня больше нет.
Варю кофе, сажусь у окна, слушаю, как кот Бемоль урчит на коленях. В квартире Ии тихо так, как не было у меня дома уже много месяцев.
Вечером Глеб встречает меня в коридоре.
— Где ты ходишь?
— Отдыхаю.
— Я закрыл платёж, — говорит он. — Снял с депозита. Когда вернёшь?
— Не верну.
— Ты издеваешься?
— Нет, — я снимаю пальто и вешаю аккуратно. — Я просто больше не касса.
Он садится на табурет и трёт ладонью затылок.
— Мать пьёт капли. У неё аритмия. Ей шестьдесят восемь, Марта.
— Мне тридцать девять, и у меня грыжа в пояснице от этих ваших крышек, — отвечаю я. — Мы оба не в лучшей форме.
— Возьми кредит, — вдруг говорит он. — На тебя дадут. У тебя чистая история, у меня машина висит.
Я молчу долго, потом сажусь напротив.
— Кредит не возьму. Но у меня есть вариант.
— Какой? — он подаётся вперёд.
— Лев Борисович. Мой наставник, у которого я училась настройке. У него мастерская и свободные деньги. Он готов дать сумму, которой хватит закрыть лизинг целиком.
— Серьёзно? — лицо его светлеет. — Марта, ты чудо!
— Под обеспечение, — говорю я. — Он не благотворитель. Залогом идёт студия: аренда, оборудование, оба пульта, микрофонный парк и твоя доля в юридическом лице.
Глеб темнеет.
— Он что, хочет мою студию?
— Он хочет гарантию. Либо ты возвращаешь деньги в срок, либо отдаёшь имущество. Всё у нотариуса, всё прозрачно. Есть другой выход — скажи, откажусь.
Он молчит минуту. Потом звонит матери, уходит в комнату, возвращается с красными пятнами на шее.
— Хорошо. Я согласен.
***
Нотариальная контора пахнет пылью и старой бумагой. Лев Борисович приходит в сером пиджаке, с тростью, ему под семьдесят, пальцы кривые от полувека работы с чугунными рамами.
— Здравствуй, девочка, — он целует меня в висок. — Здравствуйте, молодой человек.
Глеб жмёт ему руку двумя ладонями, как спонсору.
Нотариус читает вслух. Договор займа, договор залога, соглашение о переходе доли при просрочке свыше сорока пяти дней. Глеб слушает вполуха и кивает на каждом абзаце.
— Вопросы есть? — спрашивает нотариус.
— Нет-нет, всё ясно, — отвечает мой муж. — Где подписывать?
Подписывает. Получает перевод. Выходит на улицу и смеётся в голос, как школьник, которому отменили контрольную.
Регина Павловна закрывает лизинг досрочно. Рояль остаётся у неё. В студии снова включают свет, Глеб берёт учеников, покупает новый микрофон и куртку из мягкой кожи.
Проходит полтора месяца. Приходит срок первого возврата. Денег у него нет.
— Марта, поговори с ним, — просит он. — Ты же ему как дочь.
— Я говорила.
— И?
— Он сказал: договор есть договор.
Сорок шестой день. Я прихожу в студию в восемь утра и меняю личинку замка. Мастер работает двадцать минут. Лев Борисович сидит в кресле у пульта и пьёт чай из своего термоса.
Глеб приходит в десять. Дёргает ручку, стучит, потом колотит.
— Что происходит? — кричит он с порога, когда я открываю.
— Доля перешла залогодержателю, — говорю я. — Выписка из реестра получена вчера. Студия принадлежит Льву Борисовичу.
— Ты… ты это подстроила!
— Я предложила. Ты согласился. Нотариус читал тебе вслух.
Он бросается вперёд, задевает плечом стойку, и микрофон летит на пол. Лев Борисович встаёт, опираясь на трость.
— Молодой человек, вы в чужом помещении. Выйдите.
— Я здесь работаю!
— Работали, — отвечает старик. — Ключи на столе оставьте.
Глеб смотрит на меня так, будто видит незнакомую женщину.
— Я подам в суд.
— Подавай. Суд прочтёт то же самое, что читал тебе нотариус.
Дверь закрывается. За ней он ещё минут пять ходит и бормочет.
Вечером приезжает Регина Павловна. Она не кричит. Садится на банкетку у рояля, который я настраивала сотню раз, и кладёт сухую ладонь на крышку.
— Я предупреждала его, — говорит она ровно. — Ещё на вашей свадьбе. Я сказала: Марта считает. Марта всё помнит, всё записывает, и если её загнать, она заберёт своё до последнего винта.
— Вы были правы, — отвечаю я.
— Я была права наполовину, — она поднимает на меня глаза, и в них нет злости. — Я думала, ты расчётливая. А ты просто считала одна за двоих, пока я делала вид, что не вижу. Я видела, Марта. Каждый месяц видела твой перевод и молчала, потому что боялась остаться без инструмента. В шестьдесят восемь без рояля я — пенсионерка с больным сердцем и никому не нужная трудовая книжкой.
— Я знаю.
— Я вырастила его одна. Я его берегла, кормила, возила на конкурсы, — она горько усмехается. — И вырастила человека, который не умеет платить. Это моя вина, не твоя.
Она встаёт, поправляет шарф и идёт к двери. У порога оборачивается.
— Ты оставишь зал за собой?
— Лев Борисович оформляет его на меня. Я открываю мастерскую. Реставрация и настройка.
— Возьмёшь меня концертмейстером? — спрашивает она без тени шутки. — Я приведу тебе половину консерватории. Мои ученики — твои клиенты.
Я смотрю на эту прямую спину и понимаю, что она торгуется даже сейчас. И всё-таки она действительно приведёт.
— Возьму, — говорю я. — Договор на бумаге. Процент прописан.
— Разумеется, — кивает она. — С тобой иначе и нельзя.
Дверь закрывается тихо. Я остаюсь одна в зале, поднимаю крышку и беру ля первой октавы. Чисто.
