— Гена, присядь на минуту. Я не про ужин.
— Ларис, ну я только с объекта, дай хоть разуться, — муж прошёл мимо меня к раковине и сунул руки под кран. — Что там опять стряслось?
— Ничего не стряслось. Просто я в четвёртый раз сверяю нашу тетрадь, и у меня минус. Квартплата, кружок Тимофея, бензин для «Шкоды», лекарства твоей маме. Всё это ушло с моей зарплаты, Гена. С моей, до копейки.
Он вытер ладони о полотенце, хотя я сто раз просила этого не делать. Сел не напротив, а боком, на краешек табурета. Так садятся люди, которые собираются скоро встать.
— Ларочка, ну я же говорил тебе. Стасу коробку передач меняли, он без машины как без рук. А в апреле маме мосты ставили, ты сама видела, как она мучилась.
— Видела. А в мае что было?
— В мае Вадику вернул. Помнишь, я у него занимал, когда крышу на даче латали?
— Это было три года назад, — сказала я спокойно. — Три года ты не помнил про этот долг, а теперь вдруг вспомнил. И Стас, и мама, и Вадик, и всё подряд, без перерыва. Тебе самому не странно?
Гена встал, обошёл стол и обнял меня сзади за плечи. От него пахло цементной пылью и чужим табаком, хотя сам он бросил курить лет десять назад. Раньше этот жест меня успокаивал, а теперь я просто ждала, когда он закончится.
— Перетерпим, Ларочка, — шепнул он мне в волосы. — В июле премия будет, и всё закроем.
— Хорошо, — ответила я. — Перетерпим.
Я двадцать лет стою за аптечным прилавком и знаю: когда человек слишком быстро соглашается с диагнозом, он что-то скрывает. Правда, обычно я узнаю это по покупателям, а не по себе. В ту ночь я впервые заметила, что уже не верю мужу.
Письмо пришло через восемь дней, на общую почту, которую мы когда-то завели ради коммуналки. Я открыла его на телефоне в перерыве, между двумя рецептами. Ювелирный салон «Аметист» сообщал: «Геннадий Олегович, ваш кулон с гравировкой готов, ждём вас в любое удобное время».
Ниже стояла сумма: тридцать восемь тысяч семьсот рублей. Ещё ниже был текст гравировки. Всего два слова: «Моей Ласточке».
Меня Гена никогда так не называл. Двадцать два года он звал меня Ларочкой, Ларисой Андреевной, когда шутил, и Ларкой, когда злился. Ласточкой — ни разу.
Я перечитала письмо раз десять, сидя на складе между коробками с перевязкой. Потом сделала скриншот и отправила его самой себе в другой мессенджер. Это была привычка с работы: любой документ хранить в двух местах.
Вечером я набрала Римму. С ней мы дружим с девятого класса и за все эти годы ни разу не поссорились всерьёз.
— Римка, ты завтра после трёх свободна?
— Мать, для тебя я свободна даже в собственный юбилей. Что случилось? Голос у тебя какой-то стеклянный.
— Съезди со мной в «Аметист» на Свободы. Мне нужно, чтобы рядом был человек, который потом подтвердит: я ничего не придумала.
— Ой. — Римма помолчала, и я услышала, как у неё щёлкнули ножницы. Видимо, она подравнивала кому-то чёлку. — Лар, это то, о чём я сейчас подумала?
— Не знаю, о чём ты подумала. Приезжай, на месте всё увидишь.
В салоне нас встретила девушка с бейджем «Эвелина» и такими длинными ресницами, что казалось, будто они шуршат. Я положила перед ней телефон с письмом. Объяснять ничего не стала, только назвала фамилию мужа.
— Ой, конечно, заказ Белова, — оживилась она. — Сейчас покажу. Белое золото, изумруд, модель называется «Шёпот ветра». Гравировку мастер делал вручную. Посмотрите, какой красивый вышел шрифт.
Она открыла бархатную коробочку. Кулон был маленький, в форме птички, с зелёным камнем вместо глаза. Я отметила про себя, что он действительно очень красивый.
— Можно сфотографировать? — спросила я.
— Да пожалуйста. Только забрать его может лишь сам заказчик, извините, такие правила.
— Мне не нужно забирать, — сказала я. — Мне хватит фотографии.
Римма держалась, пока мы не дошли до эскалатора. Там она вцепилась мне в рукав своей сильной рукой парикмахера.
— Лар, ну погоди, может, это тебе? На годовщину? Мужики же дураки, они могут и Ласточкой назвать, начитавшись чего-нибудь.
— Римма, годовщина у нас в декабре. День рождения — в августе. На календаре девятнадцатое июня. А Тимофей мне вчера рассказал, что папа по субботам «помогает дяде Вадику с гаражом».
— Ну и что?
— А то, что Вадик две недели назад продал гараж. Он сам хвастался на дне рождения Стаса.
Римма отпустила мой рукав и надолго замолчала, что с ней почти никогда не случается. Мы спустились на парковку, и я завела «Шкоду». Только тогда подруга заговорила снова, глядя куда-то в бетонный потолок.
— Знаешь, я ведь двадцать лет тебе завидую. Мой Толик то орёт, то пропадает, то с соседом пиво пьёт до утра. А твой Гена — золото: ремонт сам, Тимку на тренировки сам, ни запоев, ни истерик. Я своему Толику твоего Гену в пример ставила.
— Тихая вода, Римм. Сама знаешь, что в ней водится.
— И что ты теперь сделаешь?
— Пока ничего. Подожду воскресенья.
— А что в воскресенье?
— В воскресенье к нам на пироги приходит Зоя Николаевна, — ответила я. — И я хочу, чтобы Гена объяснил всё при матери, глядя ей в глаза.
Свекровь приходила каждое воскресенье ровно к четырём. За двадцать два года она ни разу не опоздала и ни разу не явилась с пустыми руками. Бывшая учительница музыки, она до сих пор держала спину так, будто сидела за роялем. Учить меня жизни она никогда не пыталась, и за это я была ей очень благодарна.
— Ларочка, тесто у тебя сегодня поёт, — сказала она, разламывая пирог с капустой. — Прямо мажорное.
— Спасибо, Зоя Николаевна. Тимофей у Риммы, они там с её внучкой собирают какую-то модель.
Гена развалился в кресле у окна и листал ленту в телефоне. Кот Пломбир дремал у него на коленях, и казалось, что в доме всё спокойно и хорошо.
— Зоя Николаевна, взгляните, — я протянула ей телефон. — На днях увидела такую вещицу. Как вам?
Она надела очки на цепочке и поднесла экран поближе.
— Ах, какая птичка! Изумрудик, да? Тонкая работа, без всякой пошлости. Знаешь, это как хороший романс: ничего лишнего, а за душу берёт.
— Вот и мне так показалось, — сказала я и забрала телефон.
Потом я повернулась к мужу. Эту фразу я проговаривала про себя четыре ночи подряд, и голос у меня не дрогнул.
— Гена, а ты своей Ласточке передай, что кулон и правда чудесный. Не зря ты за него тридцать восемь семьсот выложил.
Я положила телефон экраном вверх на подлокотник его кресла. Кот проснулся, спрыгнул и ушёл на кухню, будто почуял, что сейчас начнётся.
Гена даже не поднял головы. Двадцать два года он работал прорабом и привык врать заказчикам о сроках сдачи, не меняясь в лице. Но палец, которым он листал ленту, так и застыл над экраном.
— Ларис, ты о чём сейчас? — он хмыкнул. — Какая ещё Ласточка?
— Та самая, что выгравирована на обороте. Салон «Аметист», заказ на твою фамилию, письмо пришло на нашу общую почту. Я вчера ездила туда с Риммой, и мне показали кулон. Повторю ещё раз: он чудесный.
Зоя Николаевна медленно поставила чашку на блюдце так, что та даже не звякнула. Она посмотрела на сына, потом на меня, потом снова на сына.
— Геночка? — тихо спросила она. В её голосе не было строгости, только растерянность.
— Мам, ну ерунда это, — Гена вскочил. — Лариска так шутит, у неё юмор аптечный, ты же знаешь.
— Конечно, шучу, — я улыбнулась так широко, что у меня заныли скулы. — Зоя Николаевна, не обращайте внимания, это у нас такая семейная игра.
Свекровь долго смотрела мне в лицо. Я не отвела глаз. Женщины умеют разговаривать без слов: она спросила, правда ли это, а я ответила, что правда.
Она поднялась, аккуратно сложила салфетку и сняла с вешалки плащ. Уже в дверях она обернулась.
— Ларочка, позвони мне, детка. В любой час, хоть среди ночи.
— Позвоню, Зоя Николаевна. Спасибо вам.
— Тебе обязательно было устраивать это при маме?! — Гена шёл за мной на кухню, почти наступая мне на пятки. — Ей семьдесят шесть лет, у неё давление!
— А тебе обязательно было вешать на шею чужой женщине птичку за мои деньги? — я поставила чашки в раковину и включила воду. — Давление, Гена, сейчас у меня. Двести на сто, если тебе интересно.
— Ларочка, послушай. Это для Тамары из сметного отдела, у неё пятьдесят пять, круглая дата. Мы всей бригадой скидывались, я просто заказал со своей карты, а ребята мне потом налом отдали.
— Бригада скинулась на гравировку «Моей Ласточке»? — я выключила кран и повернулась к нему. — Вся бригада, Гена? Восемь мужиков в касках?
— Ну… это Тамару так в шутку зовут…
— Хорошо. Тогда где наличные, которые тебе отдали? Почему у нас в тетради минус двадцать шесть тысяч?
Он открыл рот и закрыл его снова. Я впервые видела, чтобы мой муж не нашёлся с ответом. Обычно оправдание у него было наготове раньше, чем я успевала задать вопрос.
Я вдруг ясно поняла, что за все эти месяцы ни разу ничего не проверила. Я не позвонила Стасу и не спросила про коробку передач. Я не уточнила у свекрови, кто на самом деле оплачивал ей мосты. Мне казалось унизительным подозревать собственного мужа, а оказалось, что настоящее унижение — читать чужие гравировки.
Я вышла в коридор, открыла антресоль и достала его старую спортивную сумку, синюю, с оторванной биркой. Я бросила её на пол у двери.
— Складывай вещи, Гена.
— Ты что, с ума сошла? — он побелел. — Из-за какой-то побрякушки?
— Не из-за побрякушки. Из-за трёх месяцев, когда ты ел мои пироги и сочинял сказки про коробку передач.
— Лариса, это моя квартира!
— Квартира досталась мне от бабушки, ты прекрасно это знаешь. А кредит за «Шкоду» с апреля плачу я одна. Квитанции лежат в серванте, в синей папке. Можешь посмотреть, я от тебя ничего не прячу. Не то что ты.
Он стоял и перебирал в голове слова, как отмычки, пробуя одну за другой. Я видела по его лицу, как он ищет ту, что всегда срабатывала раньше.
— Никуда я не уйду, — наконец выдавил он.
— Как хочешь. Тогда уйду я. Заберу Тимофея, документы и кота. А утром позвоню Стасу, Вадику и твоей маме и задам им все вопросы, которые раньше стеснялась задавать. Мне больше не стыдно, Гена. Совсем.
И тут он сломался. Сначала он тяжело опустился на пуфик, потом сполз с него на колени, прямо рядом с сумкой. Это было так нарочито, как в дешёвом сериале, что мне стало противно.
— Ларочка, родная, прости меня, дурака! Да, была одна… Но это так, ерунда, ничего серьёзного! Всё уже кончилось, клянусь Тимкой!
— Не смей клясться сыном. И когда же всё кончилось?
— Десять дней назад!
— А кулон ты заказал позавчера. С гравировкой «Моей Ласточке». Это так ты всё заканчиваешь?
— Ну… это на память было… на прощание…
— На прощание, за мой счёт. Гена, ты вообще слышишь, что говоришь?
Он потянулся к моей руке, но я убрала её за спину.
— Не прикасайся ко мне.
Он собирался почти час. Я сидела на кухне с остывшим чаем и гладила Пломбира. Подгонять его я не стала и не проверяла, что он кладёт в сумку. Мне уже было всё равно.
Пока он возился в комнате, у него зазвонил телефон. Гена сбросил вызов, но я успела прочитать на экране: «Вадик гараж».
— Возьми трубку, — сказала я. — Может, Вадик пустит тебя переночевать в свой проданный гараж.
— Ларис… — он посмотрел на меня почти с ужасом. — Откуда ты знаешь?
— Я двадцать два года с тобой живу. Я знаю, как ты храпишь, как врёшь и как пахнешь, когда возвращаешься от другой женщины. Табаком, Гена. Хотя сам ты давно бросил.
Наконец он вынес сумку в коридор. Я встала и протянула ладонь.
— Ключи.
— Ларочка…
— Ключи, пожалуйста.
Связка упала мне в руку. Брелок с маленькой каской, который Тимофей подарил ему на двадцать третье февраля, качнулся и затих.
— Можно я скажу кое-что? — Гена стоял на пороге, и впервые за весь вечер его голос звучал по-человечески, без всякой игры.
— Говори.
— Я правда виноват. Я очень виноват перед тобой.
— Знаю, — ответила я. — Жаль только, что я не достала эту сумку ещё весной.
Дверь щёлкнула, и в квартире стало тихо. Но эта тишина была совсем не похожа на ту, что висела у нас последние месяцы. Она была спокойной и честной.
Минут через двадцать позвонила Римма.
— Мать, ну что там? Тимка спит, модель они почти собрали. Ты как?
— Он ушёл, Римм.
— Как ушёл?! Ты же собиралась подождать, присмотреться!
— А чего ждать, когда и так всё понятно? Я достала сумку, он немного поплакал на коленях, а потом сложил носки и ушёл.
— Лар, господи… Мне так стыдно. Я ведь Толику постоянно твердила: смотри на Гену, вот какой должен быть муж. А он…
— А он оказался тихим омутом. Не казни себя, Римка, ты ничего не могла знать. Я и сама не знала.
— Мне приехать? Могу привезти коньяку, могу без коньяку.
— Не надо. Привези утром Тимофея и испеки свои ватрушки. А сейчас мне нужно просто посидеть одной.
Я открыла тетрадь с расходами и вырвала страницу с минусом. Я сложила её пополам, потом ещё раз и выбросила в ведро. Со следующего месяца в этой тетради будет записано только то, что я заработала сама и на что решила потратить сама.
В половине двенадцатого позвонила Зоя Николаевна.
— Ларочка, я ещё за столом всё поняла. Ты ведь не шутила, правда?
— Не шутила, Зоя Николаевна.
— Он ушёл?
— Да, ушёл.
Она долго молчала. Я слышала, как у неё в квартире тикает старый метроном, который она так и не убрала с пианино.
— Правильно ты сделала, детка, — сказала она твёрдо. — Я учила его гаммам, а не вранью. Фальшивить он научился сам. И отвечать за это тоже будет сам.
— Зоя Николаевна, я не хотела, чтобы вы…
— Не перебивай старую учительницу. Ты двадцать два года была мне дочерью и дочерью останешься. А он пусть разбирается со своей совестью, если она у него ещё осталась. И не жалей, что сказала при мне. Мать должна знать, какую мелодию сыграл её сын.
Я положила телефон и посмотрела на часы. Было почти полночь, но я всё-таки нашла в контактах номер Стаса, младшего брата Гены. Пальцы у меня не дрожали.
— Стас, привет. Извини, что так поздно. Скажи честно: Гена давал тебе в апреле деньги на ремонт коробки передач?
В трубке повисла пауза, и по ней я всё поняла ещё до ответа.
— Лар, какая коробка? — растерянно пробормотал деверь. — У меня машина в гараже стоит с прошлой осени. Я на автобусе езжу. Подожди, а что случилось?
— Уже ничего, Стас. Спокойной ночи.
Я положила телефон экраном вниз, выключила на кухне свет и пошла спать. Пломбир устроился у меня в ногах, на том месте, где раньше лежал Гена. Впервые за много месяцев я засыпала без тревоги, потому что всё уже решила сама.
