Я сижу на низком табурете посреди мастерской и третий час воюю с плюшевым медведем. Внутри у него камера, микрофон и динамик — подарок для Матвея, моего давнего приятеля. У него полгода назад родился сын Тимофей, и я решил не дарить комбинезоны, как все.
Зима за окнами Ярославля стоит белая и злая. Снег лепит в высокие рамы бывшего цеха, где я реставрирую мебель. Пальцы, привыкшие к стамеске и шеллаку, с мелкими винтиками справляются плохо.
— Есть, — говорю я вслух, когда на экране телефона наконец появляется картинка.
Медведя я оставил в дальней комнате, на полке, чтобы проверить дальность. Увеличиваю изображение, уменьшаю, включаю звук. И слышу голос тёщи.
— Это ни в какие ворота, — говорит Зинаида Павловна. — Я тебе прямо скажу, Алиса, это ни в какие ворота не лезет.
Я усмехаюсь. Обычно тёща со мной сладкая, как варенье, а тут металл в каждом слове.
— Мам, тише, — отвечает моя жена.
— Он в своей столярке, он оттуда ничего не слышит. Скажи мне честно: сколько он зарабатывает?
— По-разному. Зимой меньше.
— Вот именно. Пилит доски, как мужик в деревне. И это называется профессия?
Я отключаю динамик на игрушке, чтобы меня не выдал случайный шорох. Садиться и слушать я не собирался. Но что-то внутри уже встало дыбом.
— Он реставратор, мама. У него работы в музее стоят.
— В музее. А в кошельке?
— Деньги есть, — говорит Алиса. — На всё хватает.
— На всё хватает, — передразнивает тёща. — А площадь какая! Я вошла и ахнула. Четыре комнаты, потолки под небо. Зачем двоим такой амбар?
— Это цех, мам. Тут станки.
— Станки. Вы бы ещё в ангаре поселились.
Я смотрю на свои ладони, все в мелких светлых шрамах от резцов. Мне тридцать четыре, я восемь лет собирал этот «амбар» по винтику. И мне впервые за него стыдно — не передо мной, а за них.
— Ладно, не о том речь, — меняет тон Зинаида Павловна. — Эвелина замуж выходит.
— Как замуж? Она мне не говорила.
— Матери раньше говорят. Вот и подумай: зачем твоему Глебу такая махина во дворе?
— Машина? Ему отец подарил.
— Подарить можно и трактор. Но зачем? Он на ней раз в неделю доски возит. Доски и на газели возят, за триста рублей.
— Мам, он на ней на объекты ездит.
— Меня его объекты не касаются. Меня касается младшая дочь и её свадьба.
Я слышу, как тёща стучит пальцами по подлокотнику. Этот звук я теперь узнаю из тысячи.
— И что ты предлагаешь? — тихо спрашивает Алиса.
— Сложи два и два. Ты замужем, крыша над головой есть, и какая! А у Эвелины за душой пусто. Пусть он продаст свой вездеход, а деньги отдаст сестре.
— Он не согласится.
— А ты не проси. Ты поставь вопрос.
— Мам…
— Он часть семьи или кто? В семье помогают друг другу.
— Помогают, — соглашается моя жена.
— Вот и умница. Ты у себя дома хозяйка, не он. Поговори и сделай так, чтобы машины через месяц во дворе не было.
— Ты права, — говорит Алиса. И голос у неё такой, будто внедорожник подарили ей.
Я гашу экран и долго смотрю в стену. «Розыгрыш», — думаю я. Так ведь не бывает у нормальных людей.
***
Я встаю, вытираю руки ветошью и нарочно громко иду через цех. Пинаю по дороге пустое ведро, чтобы загремело.
— Алиса! — кричу от двери. — Алиса, мы в гипермаркет едем или нет?
Дверь открывается. Жена стоит на пороге, розовая, спокойная, с телефоном в руке.
— Едем, конечно. Мама с нами, подбросим её.
— Подбросим, — киваю я и всматриваюсь в её глаза.
Они чистые. Ни тени, ни суеты. И от этой чистоты у меня холодеет под рёбрами.
Зинаида Павловна выплывает в прихожую, щурится на потолочные балки.
— Глебушка, а сколько тут метров в высоту?
— Шесть.
— Холодно же зимой.
— Жарко. Я контур тёплого пола сам делал.
— Сам, — вздыхает она, будто я признался в чём-то постыдном.
Во дворе снег скрипит под подошвами. Я открываю машину, и тёща смотрит на неё снизу вверх, как на памятник.
— Батюшки, — говорит она. — Это же сколько бензина.
— Нормально ест.
— Нормально, — повторяет она. — Ну, поехали.
Двадцать минут мы ползём по городу. Светофоры, соль на дороге, бурые сугробы вдоль бордюров. Я веду аккуратно, Алиса молчит, тёща рассказывает про соседку с третьего этажа.
У подъезда я помогаю ей выйти. Она берёт меня за локоть и вдруг говорит дочери через плечо:
— Ты подумай о нашем разговоре.
— Подумаю, мама.
Дверца закрывается. Я трогаюсь, жду хоть слова. Жена смотрит в окно, будто там кино.
— О чём разговор? — спрашиваю.
— Да ерунда. Про шторы.
— Про шторы, — повторяю я.
И вот тут, на перекрёстке у моста, я понимаю, что медведь не соврал.
Вечером мы готовим ужин вдвоём. Я чищу картошку, Алиса режет капусту для солянки.
— Как с работой? — спрашиваю.
— Никак, — морщится она. — Разослала резюме, тишина.
— В галерею звонила?
— Звонила. Там зарплата смешная.
— Смешная — это какая?
— Такая, что стыдно называть.
Я ссыпаю картошку в кастрюлю и вытираю руки.
— Алиса, генералами сразу не становятся.
— Ты говоришь, как моя мама.
— Не сравнивай меня с ней, — говорю я мягко. — Твоя мама замечательная женщина. Просто скажи, что тебя не устраивает.
— Всё. Далеко. Маленькое помещение. Начальница с голосом вахтёрши.
— А меня устраивало таскать чужие комоды по лестницам за копейки. Восемь лет назад.
— Ты упрекаешь?
— Нет. Я прошу. Начни с чего-нибудь, дальше само пойдёт.
Она кладёт нож и смотрит на меня исподлобья.
— Тебе легко рассуждать.
— Мне нелегко. С нашей росписи ты не работала ни дня. Я плачу за цех, за свет, за бензин, за твои курсы, за одежду.
— Прекрасно. Значит, я нахлебница.
— Я этого не говорил.
— Но подумал.
— Я подумал, что устал, — говорю я. — Просто устал, Алиса.
Она улыбается — быстро, как выключают свет, — и возвращается к капусте.
— Завтра обзвоню всех, — обещает. — Честное слово.
***
Через два дня к нам приходит Эвелина, младшая сестра жены. Я здороваюсь, ставлю чайник и ухожу в мастерскую — не люблю, когда стоят над душой, пока я работаю.
На верстаке у меня панно из ореха. Лицо, разрезанное пополам: справа — улыбка, слева — пустая глазница и сжатый рот. Заказ для гостиницы, называется «Двуликий».
Я беру резец и вдруг вспоминаю про медведя. Он до сих пор стоит на полке в гостиной, и Матвею я его так и не отвёз.
Достаю телефон. Картинка дрожит и выравнивается.
— Нормально вы тут устроились, — говорит Эвелина, разглядывая потолок. — Прямо лофт.
— Цех, — отвечает Алиса. — Тут зимой пахнет лаком.
— Зато площадь! Слушай, мама сказала, я замуж выхожу?
— Сказала. Поздравляю.
— Я, собственно, за этим и зашла. Ты с ним говорила?
Эвелина кивает в сторону моей стены. Я опускаю резец на верстак.
— Нет ещё, — сухо отвечает жена.
— Свадьба в апреле. У мамы денег нет.
— У меня тоже нет.
— Зато у твоего мужа есть. Этот его танк — три с половиной миллиона, если не больше.
— Он на нём работает.
— Ой, перестань. Поставит доски в прицеп и поедет. Эти деньги — целая квартира, понимаешь? Или свадьба и первый взнос.
— У нас, между прочим, своей квартиры тоже нет, — говорит Алиса.
— Зато у вас крыша над головой, да какая.
— Арендованная.
— Арендованная, а всё равно царская, — смеётся сестра. — Так что с машиной?
Пауза. Я слышу, как в чашку льётся чай.
— Я поговорю, — произносит моя жена. — Обязательно поговорю.
— Надави. Ты же не чужая ему.
— Надавлю.
Я выключаю экран. В мастерской тихо, только гудит вытяжка. Я беру панно и переворачиваю его тёмной стороной вверх.
Внутри ничего не рвётся и не болит. Просто очень аккуратно, как по разметке, что-то отсоединяется.
Вечером Алиса заходит ко мне, кутаясь в плед.
— Что это у тебя?
— Панно. «Двуликий».
— Жутковатое.
— Такой и заказ, — говорю я. — С одной стороны человек улыбается, с другой — врёт.
Она подходит ближе, проводит пальцем по гладкой щеке деревянного лица.
— Красиво сделано, — говорит. — Ты талантливый.
— Спасибо.
— Глеб…
— Да?
— Нет, ничего. Потом.
Она уходит, а я остаюсь смотреть на две половины одного лица. И впервые думаю словами, которые раньше казались книжными: «А кто ты такая, женщина, которую я целую по утрам?»
Я помню её смех в походе под Переславлем. Помню, как она держала мою руку в поликлинике. Всё это было, и всё это теперь будто чужой фотоальбом.
***
Три дня Алиса ходит кругами. Подойдёт, откроет чайник, поставит обратно. Начнёт фразу — оборвёт.
На четвёртый вечер, когда я мою посуду, она садится на табурет у дверного косяка.
— Эвелина выходит замуж, — говорит.
— Рад за неё.
— Ей надо помочь.
— Помоги.
— Глеб. — Она набирает воздуха. — Ты ведь работаешь тут, в цехе. А машина у тебя стоит во дворе и греет снег.
Я закрываю кран. Вытираю руки полотенцем, не торопясь, тщательно, каждый палец.
— Слушаю.
— Продай её. Деньги отдадим сестре.
— Отдадим, — повторяю я.
— Ну да.
Я поворачиваюсь к ней и смотрю долго. Хочется закричать, но я закусываю щёку изнутри, и боль даёт мне десять секунд.
— Мы расписались два года назад, — говорю. — Я работал всё это время. Ты — нет.
— Ты же знаешь мою ситуацию!
— Не повышай голос. Я знаю твою ситуацию. Ты не захотела работать и искала причины, чтобы не начинать.
— Это ложь!
— Это правда. Я видел твою почту, Алиса. Двадцать два приглашения на собеседование. Ты не ответила ни на одно.
Она бледнеет и выпрямляется.
— Ты лазил в мою почту?
— Она была открыта на общем ноутбуке.
— Всё равно это подло.
— Подло — это другое, — говорю я. — Подло — это сидеть с матерью и делить мою машину, пока я шкурю чужой буфет за стеной.
— Откуда ты…
— Неважно. Отвечай: было?
Она молчит. Потом вскидывает подбородок.
— Было. И что? Эвелина — моя сестра. В семье все так поступают.
— В семье, — растягиваю я. — Вот именно. Только семьи у нас нет. Есть я. И есть ты.
— Не смей так говорить!
— Я не продам машину отца. Ни ради твоей сестры, ни ради твоей матери. Ты слышишь меня? Не продам.
— Ты жадный, — шепчет она. — Ты просто жадный человек.
— Я человек, который платит за всё, на что ты смотришь.
Я обхожу её и иду в спальню. Достаю с антресоли её красный чемодан, кладу на кровать и начинаю складывать вещи. Аккуратно, стопками, как доски в сушилку.
Через четверть часа чемодан стоит в прихожей.
— Здесь всё твоё, — говорю. — И то, с чем ты пришла, и то, что я тебе покупал. Уезжай к маме.
— Ты из-за машины меня выгоняешь? — Она бросается ко мне. — Из-за железки?!
— Из-за того, что ты двуликая.
— Глеб!
— Уезжай.
— Это и мой дом тоже!
И вот тут меня срывает.
— Нет! — Я слышу свой голос и не узнаю его. — Это мой цех! Я плачу аренду восемь лет! Я сам клал тут пол, сам ставил окна, сам тянул проводку! Здесь каждая доска куплена моими руками! Вон!
Я распахиваю дверь и выкатываю чемодан на площадку. Он грохочет колёсами по бетону.
Алиса хватает меня за рукав, повисает, что-то кричит про маму, про сердце, про то, что я пожалею. Я снимаю её пальцы с рукава, по одному.
— Передай Зинаиде Павловне, — говорю я, — что медведь всё слышал.
— Какой медведь?
— Плюшевый.
Я закрываю дверь. Опускаюсь на пол прямо в прихожей и сижу, пока не стихают её шаги.
***
Ночь я не сплю. К шести утра решение готово, как чертёж: развод.
Я любил её, и, наверное, она меня тоже — по-своему, пока было удобно. Но человек, который считает твои вещи вместе с твоей матерью, уже не жена.
Днём я подаю заявление. Алиса звонит восемнадцать раз. Потом приезжает Зинаида Павловна и минут двадцать стучит в дверь.
— Глебушка, открой! Мы же родные люди!
— Простите, я работаю.
— Ты из-за глупости семью рушишь!
— Семью разрушили в моей гостиной, — отвечаю я через дверь. — Без меня и очень по-деловому.
Она уходит. Я возвращаюсь к верстаку и три дня не могу взять в руки резец. Сижу на табурете, смотрю на «Двуликого» и слушаю, как во дворе работает снегоуборщик.
В пятницу приезжает Пётр Арсеньевич — хозяин цеха и мой старый наставник. Я завариваю ему чай с чабрецом.
— Худой ты, Глеб.
— Зима.
— Зима, — соглашается он. — Я, собственно, с новостью. Уезжаю к дочери, в другую страну. Насовсем.
— Поздравляю.
— Не с чем. Цех вот второй год продаю, а он никому не нужен. Квартиру из него не сделаешь, под склад далеко от трассы.
— Логично.
— Так, может, ты купишь? — говорит он. — Ты тут хозяин больше моего.
— У меня нет таких денег, Пётр Арсеньевич.
— Я уже скинул половину.
— Всё равно не хватит.
Он достаёт карандаш и пишет цифру на обрывке наждачной бумаги.
— Думай до марта.
Вечером я звоню отцу. Говорю всё как есть: и про тёщу, и про медведя, и про чемодан.
— Правильно сделал, — говорит отец. — Сколько не хватает?
— Много.
— Продавай машину. Я добавлю. У меня гараж в кооперативе и участок в Туношне, всё равно стоят.
— Пап, это твой подарок.
— Подарок — твой. Хочешь — езди, хочешь — стены покупай. Стены надёжнее.
Внедорожник уходит за десять дней. Участок — за три недели. В марте я подписываю договор и впервые в жизни открываю дверь ключом от своего.
Я стою посреди пустого цеха, в котором теперь каждая балка моя, и смеюсь вслух, как мальчишка.
Про то, что я купил помещение, Алиса узнаёт от общих знакомых.
Она приезжает в субботу, в пальто и на каблуках, с мокрыми от талого снега плечами.
— Глеб, пусти, я замёрзла.
— Говори здесь.
— Ты продал машину, — говорит она. — Всё-таки продал!
— Продал.
— И купил цех.
— Купил.
— А я? — Голос у неё дрожит. — Я ведь просила всего раз! Мы бы жили здесь, вдвоём, это же наше!
— Моё.
— Я твоя жена!
— Бывшая, — говорю я. — Решение вступило в силу во вторник.
Она закрывает рот ладонью. Стоит так несколько секунд.
— Прости меня, — шепчет. — Я ошиблась. Мама надавила, Эвелина надавила, я запуталась. Я нашла работу, Глеб! В реставрационной мастерской, помощником! Я буду работать, обещаю!
— Поздравляю. Это правда хорошая новость.
— Давай попробуем снова.
Я смотрю на неё и вижу два лица сразу: то, что улыбалось мне в Переславле, и то, что считало деньги за стеной.
— Знаешь, — говорю, — я закончил то панно. Его забрали в гостиницу. Но я сделал себе копию.
— Зачем?
— Чтобы помнить, как моя жена была двуликой.
Я закрываю дверь. Иду через цех, пахнущий шеллаком и стружкой, в дальнюю комнату, где на полке до сих пор сидит плюшевый медведь с камерой в животе.
— Спасибо, брат, — говорю я ему. — Завтра поедешь к Тимофею.
За окном капает с крыши. Моя крыша. Мои окна.
