— Томочка, ставь тесто, мы в субботу у вас! — голос Ларисы в трубке звенит так, что я отвожу телефон от уха. — Девчонки уже рюкзаки собрали, мама тоже с нами. В аквапарке, говорят, горку новую открыли, «Чёрную дыру», Ксюша про неё все уши прожужжала.
— Лариса, вы же были у нас десять дней назад, — отвечаю я и сама слышу, как сухо это звучит. — Мы тогда водили вас в зоопарк, а потом на ледовое шоу. У Гены в субботу смена до обеда.
— Ой, да ладно тебе, смена! — смеётся золовка. — Генка ради сестры с любой смены отпросится, я его знаю. Всё, целую, до встречи!
В трубке гудки, а я стою посреди аптечного склада с коробкой бинтов в руках. Мне пятьдесят четыре года, двадцать шесть из них я отработала фармацевтом. Я привыкла считать каждую таблетку, каждый рубль. И вот уже восемь месяцев я молча смотрю, как наши рубли уплывают в развлечения для чужих детей.
Вечером, когда Гена возвращается из депо, я решаюсь на разговор. Он машинист электрички, работа у него тяжёлая, и обычно я берегу его нервы. Но сегодня беречь нечего.
— Гена, Лариса опять едет, — говорю я, ставя перед ним тарелку с борщом. — В субботу, с девочками и с Ниной Аркадьевной. Хотят в аквапарк.
— Ну и хорошо же! — он даже ложку откладывает от радости. — Девчонки там ни разу не были. Посёлок есть посёлок, Том, у них из развлечений одна дискотека в клубе по пятницам. Пусть хоть город посмотрят.
— Гена, билет в аквапарк стоит тысячу восемьсот на взрослого и тысячу двести на ребёнка. — Я сажусь напротив и складываю руки на столе. — Посчитай сам: трое взрослых, двое детей, плюс обед. Это больше десяти тысяч за один день.
— Ты опять за своё, — морщится муж. — Тома, это моя сестра. У них пасека, мёд в этом году не уродился, Толик на вахте копейки получает. Мы что, обеднеем от одного аквапарка?
Я не отвечаю, потому что ответ он знает и сам. В соседней комнате за стенкой стучит по клавиатуре наш сын Тимофей. Ему семнадцать, весной выпускные экзамены, и он уже полгода работает на ноутбуке, у которого то и дело гаснет экран.
— Обеднеем, Гена, — всё-таки говорю я тихо. — Мы уже обеднели. Тимофею нужен нормальный компьютер для курсов, а мы ему третий месяц обещаем «в следующую зарплату». А в следующую зарплату к нам приезжает Лариса.
— Не начинай, — Гена встаёт из-за стола, так и не доев. — Родне надо помогать, меня так мать воспитала. Всё, разговор окончен.
В субботу к подъезду подкатывает серый «Опель» с ржавым крылом и треснувшей фарой. Из него выбираются близняшки Ксюша и Даша, им по десять лет, обе в одинаковых розовых куртках. Следом степенно выходит свекровь, Нина Аркадьевна, а за ней Лариса в новеньком пуховике.
Скажу вам честно: я сразу замечаю этот пуховик. Я фармацевт, я каждый день вижу людей, которые приходят за лекарствами и не могут их себе позволить. Отличать дешёвую вещь от дорогой я научилась давно.
— Тома, ну что ты в дверях застыла? — Лариса чмокает меня в щёку и уже проходит в коридор, не снимая сапог. — Девчонки, тапки не ищите, тётя Тома потом протрёт! Гена, а где у вас полотенца для аквапарка, мы свои забыли.
— Красивый пуховик, Лариса, — говорю я ровно. — Новый?
— А, этот? — она машет рукой и отворачивается к зеркалу. — На рынке взяла, по распродаже, копейки. Ты же знаешь, мы каждую копейку считаем.
— Знаю, — киваю я. — Мы тоже теперь считаем.
Свекровь бросает на меня тяжёлый взгляд из-под очков. Нина Аркадьевна никогда меня особенно не любила, а теперь, видимо, решила, что я жадная. Она молча проходит на кухню и открывает холодильник, будто это её собственный.
— Томара, а котлеты есть? — спрашивает она, заглядывая в кастрюли. — Девчонки с дороги голодные, а в аквапарке, Генка говорит, только в четыре кормят. Дорого там всё, лучше дома перекусить.
— Котлеты на ужин, Нина Аркадьевна, — отвечаю я, стараясь держать голос спокойным. — Могу сделать бутерброды.
— Бутерброды, — повторяет свекровь с таким выражением, будто я предложила ей сухари. — Ну, делай бутерброды. Раз котлет жалко.
Гена ничего этого не слышит. Он в комнате, показывает племянницам свою коллекцию моделей поездов и сияет, как именинник. Тимофей сидит у себя, плотно закрыв дверь, и я знаю почему. В прошлый раз Даша пролила на его ноутбук сок, и никто даже не извинился.
Ночью я лежу без сна и смотрю в потолок. Рядом похрапывает Гена, в гостиной на диване и раскладушках сопят гости. Я думаю о том, что разговоры кончились ничем, а значит, нужно что-то другое.
Утром я встаю раньше всех. Гена выходит на кухню в майке, зевает, и я протягиваю ему нашу общую карту.
— Гена, я с вами в аквапарк не поеду, — говорю я. — У меня зуб разболелся, записалась к стоматологу на одиннадцать. Вот карта, расплачивайся с неё. Только, прошу тебя, без шика.
— Да какой шик, Том, — он забирает карту и суёт в карман. — Билеты, обед, может, мороженое девчонкам. Не переживай.
«Не переживай» — эти слова я слышу от него восемь месяцев подряд. И каждый раз после них на карте остаётся меньше, чем было. Но сегодня я спокойна, потому что вчера вечером перевела всё до рубля на вклад, который открыла на имя Тимофея.
Когда за ними закрывается дверь, я одеваюсь и еду не к стоматологу, а к своей подруге Ирине. Мы дружим ещё с фармацевтического училища, и она единственная, кому я рассказала обо всём. Ирина встречает меня на пороге с чайником в руке.
— Ну что, решилась? — спрашивает она, пропуская меня в квартиру. — Тамара, я тебя тридцать лет знаю. Ты из-за кошки соседской неделю переживала, когда она с балкона упала.
— Решилась, Ира, — я сажусь на её кухне и обхватываю чашку ладонями. — На карте ноль. Деньги на вкладе у Тимофея, снять их можно только через банк, с моим паспортом. У Гены с собой наличными, я проверила, рублей шестьсот.
— А если он тебе позвонит, а ты не возьмёшь? — Ирина садится напротив и смотрит на меня внимательно. — Он же испугается.
— Возьму, — отвечаю я. — Я не хочу, чтобы он испугался. Я хочу, чтобы он почувствовал. Один раз, Ира, только один раз. Чтобы понял, каково это, когда платить нечем, а все на тебя смотрят.
— А Лариса? — подруга наливает мне ещё чаю. — Думаешь, она достанет кошелёк?
— Вот это мне и интересно, — признаюсь я. — За восемь месяцев она ни разу даже за мороженое не заплатила. Ни разу, Ира. Даже за билет в автобусе.
Вы, наверное, думаете: жестоко. Подставить родного мужа, устроить ему унижение при сестре. Я и сама так думала всю ночь. Но потом вспоминала Тимофея с его гаснущим экраном и понимала, что жестоко — это как раз то, что происходило до сих пор.
Телефон звонит в половине четвёртого. На экране надпись «Гена», и я делаю глубокий вдох, прежде чем ответить. Ирина замирает рядом с полотенцем в руках.
— Тома, тут… такое дело, — голос у мужа сдавленный, он явно отошёл в сторону, чтобы не слышали. — Карта не проходит. Вообще. Пишет «недостаточно средств». Я три раза прикладывал.
— Как недостаточно? — я стараюсь, чтобы голос звучал растерянно. — Гена, там должны быть деньги. А вы где сейчас?
— В «Сулико», на набережной, — шепчет он. — Девчонки хачапури захотели, мама шашлык заказала, Лариса вино… Счёт семь восемьсот. У меня шестьсот наличкой. Тома, официант уже два раза подходил.
— А Лариса? — спрашиваю я. — У неё совсем ничего нет?
— Говорит, кошелёк дома забыла, — Гена вздыхает так тяжело, что у меня сжимается сердце. — Тома, приезжай, пожалуйста. Я не знаю, что делать.
— Сидите, я еду, — говорю я. — Только я сейчас у стоматолога, мне ещё минут сорок.
Ирина качает головой, когда я кладу трубку. «Сорок минут, — повторяет она. — Тамара, ты страшная женщина». А я сижу и смотрю на часы, и каждая минута кажется мне часом.
Ровно через сорок минут я вхожу в «Сулико». Гена сидит, опустив голову, и крутит в пальцах бумажную салфетку. Нина Аркадьевна поджала губы и смотрит в стену, Лариса что-то быстро пишет в телефоне. Близняшки притихли и жмутся друг к другу.
— Простите нас, пожалуйста! — громко говорю я администратору, доставая конверт с наличными. — Банк что-то напутал, у меня все карты встали. Вот, семь восемьсот, и сверху за беспокойство.
— Ничего страшного, бывает, — вежливо улыбается администратор, но я вижу облегчение на её лице. — Приходите к нам ещё.
И тут происходит то, чего я никак не ожидала. Даша, младшая из близняшек, дёргает мать за рукав и говорит на весь зал звонким детским голосом.
— Мам, а почему ты тёте Томе не дала денег? — спрашивает она, удивлённо хлопая глазами. — У тебя же в сумке в конверте много, ты вчера папе говорила, что это на новую машину. Ты же сама сказала, что в городе пусть дядя Гена платит, он богатый.
Тишина за столом становится такой, что слышно, как на кухне шипит мангал. Лариса заливается краской до самых корней волос. Нина Аркадьевна медленно поворачивается к дочери, и очки у неё съезжают на кончик носа.
— Даша, замолчи, — шипит Лариса. — Ты всё перепутала.
— Ничего я не перепутала! — обижается девочка. — Ты сама папе по телефону говорила: «Двести тысяч уже скопили, ещё сто, и возьмём кроссовер». И что у Генки на нас денег хватит, а у нас на кроссовер не хватит.
Я смотрю на мужа. Гена поднимает голову, и я вижу, как меняется его лицо: сначала непонимание, потом недоверие, а потом что-то такое, от чего мне становится его по-настоящему жалко. Он смотрит на сестру.
— Лариса, это правда? — спрашивает он очень тихо. — У тебя в сумке деньги? А я сидел тут сорок минут и краснел перед официантом?
— Гена, ну это же наши деньги, на машину! — Лариса вскакивает, хватает сумку и прижимает её к груди. — Мы на них полгода откладывали, я что, должна их на шашлык тратить?
— А мои деньги ты, значит, тратить можешь? — Гена тоже встаёт, и я впервые за много лет вижу его по-настоящему злым. — Мои, которые мы с Томой от сына отрывали?
Нина Аркадьевна молча берёт свою сумочку и встаёт из-за стола. Она не смотрит ни на дочь, ни на сына. На выходе она останавливается возле меня и почти беззвучно говорит: «Прости, Тамара. Я не знала».
Дорога домой проходит в тишине. Лариса с девочками и свекровью уезжают в тот же вечер на своём «Опеле», и золовка даже не заходит в квартиру. Гена провожает их взглядом из окна и долго стоит, не включая свет.
— Тома, — наконец говорит он, не оборачиваясь. — Карта ведь не сама сломалась, да?
— Не сама, Гена, — отвечаю я. Врать ему я не собираюсь. — Я вчера перевела все деньги на вклад Тимофею. Там триста сорок тысяч, всё, что у нас было.
— Ты меня подставила, — он поворачивается, и голос у него дрожит. — Перед сестрой, перед матерью. Ты знаешь, как я себя чувствовал, когда этот официант на меня смотрел? Как вор, Тома. Как последний нищий.
— Знаю, Гена, — я сажусь на диван и смотрю ему прямо в глаза. — Я так себя чувствую уже восемь месяцев. Каждый раз, когда Тимофей просит денег на курсы, а я говорю «потерпи». Каждый раз, когда твоя мама заглядывает в мой холодильник и спрашивает, где котлеты.
— Можно было сказать по-человечески, — он садится рядом, но не касается меня. — Не устраивать этот цирк.
— Говорила, — отвечаю я спокойно. — Десять раз говорила, Гена. Ты каждый раз отвечал «это родня» и уходил из-за стола. Ты меня не слышал, потому что платил не ты, а мы. «Мы» — это удобно, Гена, «мы» ничего не стоит.
Он молчит долго, очень долго. Потом встаёт, подходит к столу и достаёт из ящика тетрадку, в которую я годами записываю расходы. Листает её, водит пальцем по строчкам, шевелит губами.
— Сто двенадцать тысяч, — говорит он наконец глухо. — За восемь месяцев. Зоопарк, цирк, шоу на льду, кафе, такси… Тома, это же ноутбук Тимофею и курсы на год вперёд.
— Да, — киваю я. — И ещё на зимние ботинки ему осталось бы.
— А у неё двести тысяч на кроссовер, — Гена закрывает тетрадь и кладёт её на стол очень аккуратно, будто она стеклянная. — И она мне, родному брату, полгода рассказывала про неурожай.
Вы знаете, в этот момент мне не хочется торжествовать. Мне хочется обнять его, и я обнимаю. Потому что его сегодня предали, и предала не я.
— Гена, послушай меня, — говорю я, гладя его по плечу. — Я не против твоей сестры. Если она приедет в гости, с банкой своего мёда, просто поговорить, я накрою стол и буду рада. Но мы больше не платим за чужие развлечения. Это наша с тобой сделка, договорились?
— Договорились, — отвечает он и впервые за вечер слабо улыбается. — Только я сам ей это скажу. Не ты, а я. Это мой долг, а не твой.
— Да, договорились, и еще, всё, что потратил на сестру вернёшь мне. На сына. И это не обсуждается. Ищи где хочешь.
Через неделю Гена с Тимофеем приносят домой новый ноутбук. Сын полвечера настраивает его, а потом выходит на кухню и неловко обнимает меня сзади. Он ничего не говорит, но мне и не нужно.
Лариса звонит через месяц. Я слышу из комнаты, как Гена разговаривает с ней спокойно, без крика. «Приезжай, Лара, конечно, — говорит он. — Только в гости. Билеты в аквапарк теперь за твой счёт, у тебя ведь на кроссовер хватает».
Она бросает трубку. Но знаете, что я вам скажу? Через два месяца она всё-таки приезжает. С трёхлитровой банкой мёда, и без единой просьбы. Мы пьём чай на кухне, и впервые за долгое время мне не жалко ни котлет, ни времени.
Самоуважение, дорогие мои, не покупается и не продаётся. Его просто однажды перестаёшь отдавать даром.
