Я крашу балконную раму, когда хлопает входная дверь. Звук глухой и злой, так дверью у нас хлопает только Глеб, и только когда кто-то его допёк. Ставлю кисть в банку с растворителем и выглядываю в коридор.
Муж стоит в куртке и смотрит в стену, как будто читает на обоях бегущую строку. Ему сорок четыре, двадцать лет он работает сметчиком на стройке и умеет сосчитать любой подвох до копейки. Сейчас у него такое лицо, словно смету ему прислали без единой цифры.
— Глеб, ты меня пугаешь. Кто-то умер?
— Хуже, Вер. Кристина замуж выходит.
— И это хуже? — я невольно улыбаюсь. — Да ей двадцать девять, мама твоя третий год свечки за это ставит.
— Подожди радоваться. — Он стаскивает ботинки, не расшнуровывая, и это совсем на него не похоже. — Свадьба в сентябре, на теплоходе. Платье из Милана, его уже где-то присмотрели. Потом Мальдивы, две недели. А платить, по её задумке, должен я.
У меня внутри всё холодеет. Я вытираю руки о старую футболку, хотя они давно чистые.
— Сколько?
— Всё, что лежит на счёте, — тихо отвечает он. — Два миллиона триста. Она так и сказала: «Глебушка, у тебя же есть, я знаю».
Я сажусь прямо на обувную полку. Пятнадцать лет мы втроём живём в однушке, которая досталась Глебу от бабушки. Соне четырнадцать, она спит за шкафом и делает уроки на подоконнике. Каждый рубль на этом счёте отложен вместо моря, вместо моих зимних сапог, вместо Сониных брекетов, которые мы поставили только этой весной.
— И что ты ответил?
— Что поговорю с тобой.
Хочется кричать, но я сдерживаюсь. Глеб не жадный и не трус, он просто старший брат. Вся жизнь его матери крутится вокруг младшей дочки, а он с детства привык подставлять плечо.
— Глеб, посмотри на меня. — Я беру его за руку, ладонь горячая и влажная. — Ты помнишь, как Соня спросила, почему у всех девочек есть своя комната, а у неё шкаф?
— Помню, Вер.
— Тогда ответ ты знаешь. Нет. Не «давай подумаем», а нет.
Он долго молчит, потом кивает. Я вижу, как ему тяжело: дёргается желвак, пальцы барабанят по колену. Но он кивает, и в этот вечер мне этого хватает.
***
Свекровь звонит в субботу ровно в восемь утра. Тамара Степановна тридцать лет проработала главным бухгалтером на хлебозаводе и знает, когда человек ещё не проснулся и не успел собраться.
— Верочка, доброе утро. Ты не спишь? Вот и славно. — Голос у неё сладкий, как сироп от кашля. — Я по поводу Кристиночки. Девочка вчера рыдала у меня на кухне до часу ночи.
— Доброе утро, Тамара Степановна. Мне очень жаль, что Кристина расстроилась.
— Жаль ей, — свекровь слегка меняет тон. — Если бы было жаль, вы бы сестру не обидели. Это же один раз в жизни, Вера. Свадьба, понимаешь?
— Понимаю. Мы готовы помочь. Глеб составит смету, я могу взять на себя цветы и торт, у меня знакомая кондитер. — Я стараюсь говорить ровно, как с покупателем в аптеке, который требует антибиотик без рецепта. — Но отдать всё, что мы накопили на квартиру, мы не можем.
— Квартира, квартира… — свекровь вздыхает так, будто я сообщила ей о своей тяжёлой болезни. — Квартира никуда не денется, вы ещё молодые. А Вадим, ты знаешь, кто такой Вадим? У его отца три автосалона на Московском шоссе! Там будут такие гости, что мне стыдно представить скромный стол.
— Если у отца жениха три автосалона, пусть он и оплатит теплоход, — отвечаю я. — Это было бы логично, разве нет?
— Не тебе меня логике учить, милая. — Сироп кончается, начинается уксус. — Невесту выдаёт её семья. Глеб — старший мужчина в доме после отца, а Петя у нас сама знаешь, с пчёлами своими разговаривает больше, чем с людьми. Значит, Глеб и должен.
— Глеб должен своей дочери, которая спит за шкафом.
— Ах вот как. — В трубке становится так тихо, что я слышу, как у неё на кухне тикают часы. — Я всегда говорила, что ты его от нас уводишь. Всего доброго, Вера.
Она кладёт трубку первой. Я стою у окна и смотрю, как дворник гоняет по асфальту тополиный пух. Руки дрожат, и злюсь я на эту дрожь больше, чем на свекровь.
Вечером, ровно в девять, звонят в дверь. Я знаю, кто это, ещё до того, как смотрю в глазок.
Кристина врывается в прихожую в белых кроссовках и с телефоном в руке, словно собирается снимать сторис. Тушь растеклась по щекам, длинные ногти цвета фуксии впиваются в чехол. Она мастер маникюра с двадцатью тысячами подписчиков и в любой ссоре ищет ракурс.
— Глеб! Глеб, выйди, я с тобой разговариваю, а не с ней!
— Кристин, не ори, у Сони завтра контрольная, — муж выходит из комнаты в домашних штанах и с очками на лбу.
— Контрольная! — она театрально всплёскивает руками. — У меня жизнь рушится, а у него контрольная! Ты знаешь, что Вадимова мать уже спрашивала, где будет банкет? Что я ей скажу? В столовке при твоём бетонном заводе?
— Скажешь, что вы поженитесь там, где сможете оплатить, — спокойно говорит Глеб.
— Ты всегда был за меня! — Голос её срывается в визг. — Ты меня на санках катал, ты меня от собаки соседской защищал, помнишь? А теперь что? Теперь ты под каблуком у этой аптекарши!
— Кристина, — вмешиваюсь я, — выбирай слова. Ты в моём доме.
— В твоём? — Она поворачивается ко мне так резко, что взлетают нарощенные волосы. — Это бабушкина квартира! Бабушкина, ясно? Ты тут вообще никто, ты пришлая! Это ты ему мозги промыла, это ты сидишь на его деньгах, как курица на яйцах!
И тут Глеб делает то, чего я от него не жду. Он не повышает голос, а снимает очки, аккуратно складывает дужки и подходит к сестре почти вплотную.
— Ещё одно слово про Веру, и ты сюда больше не войдёшь. Никогда. Это моя жена и мать моей дочери. Ты поняла меня?
— Да подавитесь вы своими деньгами! — Кристина пятится к двери. — Мама права, ты нам больше не брат!
Дверь грохает так, что с полки падает Сонина шапка. Из-за шкафа выглядывает дочь, бледная, с наушником в одном ухе.
— Мам… это тётя Кристина? Она теперь нас ненавидит?
— Нет, солнышко, — отвечаю я, хотя сама в этом не уверена. — Она просто очень хочет на Мальдивы.
***
Следующие десять дней похожи на осаду. Тётки, двоюродные сёстры, крёстная Глеба из Арзамаса — все считают своим долгом позвонить и объяснить мне, как устроена семья.
— Верунь, ну ты же умная женщина, — тянет в трубку двоюродная сестра Глеба Лариса. — Ну отдали бы половину, и всё бы улеглось. Тамара Степановна уже давление меряет по три раза в день.
— Лариса, а ты сколько дашь на свадьбу? — интересуюсь я.
— Я-то? — она смеётся. — У меня ипотека, ты что.
— Вот и у нас будет ипотека. Если мы до неё доживём.
Глеб приходит с работы серым и молчит за ужином. Я вижу, что мать звонит ему каждый день. Он выходит разговаривать на лестничную клетку, и сквозь дверь слышно, как он тихо повторяет одно и то же: «Мам, нет. Мам, я сказал — нет».
Однажды ночью я просыпаюсь и вижу, что его половина кровати пустая. Он сидит на кухне в темноте, перед ним остывший чай и телефон экраном вниз.
— Не спится? — Я сажусь напротив и включаю маленькую лампу над плитой.
— Мать сказала, что если с ней что-нибудь случится, это будет на моей совести, — говорит он, не поднимая глаз. — Сказала, что вырастила меня одна, пока отец по командировкам катался.
— Это правда?
— Нет. — Он криво усмехается. — Отец водил электровозы, по две недели пропадал, да. Но деньги в дом приносил он. А мама сидела над бумажками и считала, на чём бы ещё сэкономить.
— Глеб, ты боишься, что сдашься? — спрашиваю я прямо.
Он долго думает, вертит в руках чайную ложку. Потом откладывает её на блюдце и смотрит на меня так, как смотрел в двадцать шесть лет, когда делал предложение в очереди за билетами на электричку.
— Боюсь, Вер. Честно. Я не за деньги боюсь, а за себя. Что однажды мама заплачет, и я, как дурак, пойду в банк.
— Тогда давай сделаем так, чтобы идти было не с чем, — говорю я. — Тот дом на Белинского, где трёшка с балконом. Риелтор звонила вчера, продавец согласен подождать до пятницы.
Он поднимает голову. В его глазах впервые за эти дни что-то загорается.
— Внести задаток прямо сейчас?
— Прямо сейчас. Подпишем предварительный договор, и деньги будут уже не на счёте, а в стенах.
Мы так и не ложимся. До утра сидим над объявлением, над планировкой, над расчётами, которые Глеб делает на обороте Сониной старой тетради. В шесть утра звонит его телефон, и на экране высвечивается «Папа».
***
Пётр Ильич живёт с весны до осени на даче в Кстово, среди своих двенадцати ульев, и звонит сыну раз в месяц, чтобы сообщить, сколько собрал мёда. В шесть утра он не звонит никогда.
— Сынок, приезжай, — говорит он так громко, что я слышу его через стол. — Один. Без матери. Есть разговор, а по телефону я такое не умею.
Глеб уезжает сразу после завтрака. Возвращается к вечеру, пахнущий дымом и воском, с жестяной коробкой из-под индийского чая под мышкой. Коробка старая, со слоном на крышке, краска облезла по краям.
— Это что? — спрашиваю я.
— Мамина бухгалтерия, — Глеб ставит коробку на стол. — Отец двадцать пять лет хранил её на чердаке. Мама думает, что он всё это давно выбросил.
— И зачем он тебе её отдал?
— Сначала налил мне медовухи, — муж садится и трёт лицо ладонями. — А потом сказал: «Глеб, у твоей матери две бухгалтерии. Одна для людей, а другая — настоящая. Ты должен знать обе, раньше чем сделаешь глупость».
Он открывает крышку. Внутри лежат две сберкнижки, перетянутые аптечной резинкой, стопка квитанций и пачка писем в конвертах с марками девяностых годов. Почерк на конвертах неровный, мужской.
— От кого письма?
— От дяди Толи. Маминого брата. — Глеб достаёт верхнее письмо, разворачивает его осторожно, как будто бумага может рассыпаться. — Девяносто восьмой год. Его сыну, моему двоюродному брату Мите, нужна была операция на сердце, порок клапана. Почитай.
Я беру листок. «Тома, я никогда тебя не просил. Нужно сорок тысяч, хоть половину. Врачи говорят, до зимы тянуть нельзя. Верну всё, клянусь памятью мамы». Внизу, другой ручкой и знакомым мне по поздравительным открыткам почерком свекрови, приписка: «Отказать. Деньги на машину».
У меня пересыхает во рту. Я смотрю на мужа, а он кивает, не дожидаясь вопроса.
— Отец сказал, они тогда копили на «девятку». Мама считала каждый месяц. Дядя Толя взял кредит под бешеные проценты, Мите сделали операцию в Москве. А «девятку» родители всё-таки купили, через полгода.
— А это? — Я достаю второй конверт, тоньше и пожелтевший сильнее.
— Тётя Нина. Мамина тётка, — Глеб горько улыбается. — Ей крыша на деревенском доме протекала, просила на шифер. Мама опять приписала: «Отказать». Тётя Нина всю зиму ставила тазы, а весной продала корову.
— Твой отец все эти годы молчал?
— Говорит, однажды попробовал ей возразить, и мама неделю не разговаривала с ним. А потом он махнул рукой и завёл пчёл. — Глеб складывает письма обратно. — Знаешь, что он сказал на прощание? «Мать твоя всегда знала цену своим деньгам. Пусть теперь вспомнит и цену твоим».
Я обнимаю мужа сзади за плечи и прижимаюсь щекой к его макушке. Волосы пахнут дымом от дымаря.
— Глеб, — шепчу я, — в пятницу мы подписываем договор на Белинского. А в субботу ты поедешь к матери?
— Мы поедем, — поправляет он. — Вместе. И коробку возьмём.
***
В субботу в квартире свекрови пахнет пирогами с капустой. Это её способ показать, что она выше любой ссоры. Тамара Степановна открывает дверь в праздничной блузке, видит меня, и улыбка застывает у неё на лице, как глазурь.
— Ты и её привёл, — говорит она сыну. — Ну проходите, раз пришли.
Кристина сидит на диване в гостиной, подогнув ноги, и листает в телефоне фотографии свадебных платьев. На нас она не смотрит. Пётр Ильич, который приехал с дачи ещё утром, молча кивает мне из кресла и отводит глаза к окну.
— Мам, садись, — Глеб ставит на стол жестяную коробку со слоном. — Разговор будет короткий, но ты дослушаешь.
Свекровь видит коробку и бледнеет. Я наблюдаю, как она медленно опускается на стул, не сводя взгляда со слона на крышке.
— Откуда это у тебя? — Голос у неё вдруг становится хриплым. — Петя! Это ты?
— Я, Тома, — спокойно отвечает свёкор. — Двадцать пять лет ждал, когда пригодится.
— Мам, первое, — начинает Глеб, и я впервые слышу у него голос человека, который ничего не просит. — Денег на свадьбу не будет. Вчера мы с Верой внесли их задатком за квартиру. Счёт пустой, ты можешь хоть завтра проверить.
— Ты с ума сошёл! — взвизгивает Кристина и наконец поднимает голову. — Мама, ты слышишь? Он специально!
— Специально, — соглашается Глеб. — Чтобы мне не было соблазна. Второе, мам. Я хочу, чтобы ты кое-что вспомнила.
Он открывает коробку и кладёт на стол письмо дяди Толи. Потом письмо тёти Нины. Тамара Степановна смотрит на свой собственный почерк, на слово «Отказать», дважды подчёркнутое шариковой ручкой.
— Тогда было другое время, — шепчет она. — Ты не понимаешь, Глеб, мы жили бедно, у нас была цель.
— У нас тоже цель! — Глеб ударяет ладонью по столу, и чашки подпрыгивают на блюдцах. — Ты родному племяннику с больным сердцем отказала ради «девятки», а теперь я должен сестре теплоход оплачивать?! Митя мог умереть, мам! Ему было семь лет!
В гостиной становится так тихо, что слышно, как на кухне остывает духовка. Свекровь смотрит на письма, и на её лице сменяют друг друга растерянность, стыд, какая-то давняя, полузабытая гордость за свою бережливость. Потом она опускает голову и закрывает лицо руками.
— Я помогу тебе, Кристин, — говорит Глеб уже спокойнее. — Смету составлю, ресторан найду нормальный, с ценами без наценки за слово «свадьба». Вера договорится с кондитером. Это всё, что я могу дать, не обворовывая собственную дочь.
— Засунь себе свою смету знаешь куда! — Кристина вскакивает, роняя телефон на ковёр. — Вадим и без вас всё решит! Его отец — не то что вы, нищеброды!
Она убегает в свою бывшую детскую и хлопает дверью. Тамара Степановна так и сидит, не отнимая рук от лица. Пётр Ильич поднимается из кресла, кладёт сыну на плечо тяжёлую ладонь и коротко говорит: «Правильно».
На обратном пути Глеб ведёт машину молча, но иногда поглядывает на меня и улыбается. Это уже не та виноватая улыбка, к которой я привыкла за эти недели. Так улыбается человек, который снял с себя мешок цемента.
— Знаешь, что я понял? — спрашивает он, когда мы стоим на светофоре у Канавинского моста. — Я двадцать лет был у них младшим подсобником. А сегодня впервые почувствовал себя прорабом. На своём объекте.
***
Отец Вадима, как выясняется через месяц, не собирается оплачивать ни теплоход, ни Мальдивы. Человек с тремя автосалонами деньги считает лучше любой свекрови. Об этом нам рассказывает Пётр Ильич, когда в августе привозит три банки липового мёда на новоселье.
— Сказал, что подарит молодым кредитный автомобиль со скидкой, — свёкор хмыкает в усы. — Кристинка неделю ревела. А потом позвонила Глебу. Сама.
Свадьба Кристины проходит в конце сентября. Банкет устраивают в небольшом кафе на Нижневолжской набережной, тридцать гостей вместо обещанных ста двадцати. Платье шьют в ателье на Большой Покровской, и, честно говоря, оно сидит лучше любого миланского. Медовый месяц молодые проводят в Казани, три дня в гостинице с видом на Кремль.
Глеб составил смету, нашёл кафе и сбил цену на тридцать процентов. Я заказала у знакомой торт с живыми цветами. Кристина за весь вечер говорит мне одно-единственное слово — «спасибо», сквозь зубы и не глядя. Но говорит.
Тамара Степановна сидит в углу тихо и в новой блузке. Ближе к концу вечера она подходит к нашему столику и кладёт перед Глебом конверт.
— Это для Мити, — говорит она, глядя в скатерть. — Отвези ему, ладно? Сама я… не смогу. Не знаю, что ему сказать.
— Мам, ему тридцать три года, — тихо отвечает Глеб. — У него уже свои дети.
— Вот детям и пусть отдаст. — Голос у неё дрожит. — Двадцать пять лет должна, Глеб. С процентами.
Я не знаю, простит ли её Митя. Не знаю, сумеет ли она когда-нибудь простить себя. Я знаю только одно: через неделю я вешаю шторы в Сониной комнате на Белинского, а дочь лежит на своей собственной кровати и командует, левее или правее.
— Мам, — вдруг говорит она, — а если бы папа тогда отдал деньги, мы бы так и жили за шкафом?
— Наверное, солнышко, — отвечаю я, спускаясь со стремянки.
— Тогда скажи папе, что он крутой, — Соня отворачивается к стене, чтобы я не видела, как она улыбается. — Только сама скажи, а то он загордится.
