Сюжет первый
Автобус из Кириллова пришёл на сорок минут позже расписания. Ксения стояла у бетонного навеса автостанции и смотрела, как из дверей один за другим выходят пассажиры: старуха с корзиной клюквы, двое парней в камуфляже, женщина с котом в переноске. Митя вышел последним.
Двенадцать лет, рыжие вихры, очки в толстой оправе, рюкзак, набитый камнями. Камни он собирал везде: на берегу озера, у монастырской стены, на обочинах. Обычно он выскакивал из автобуса первым и сразу совал ей в ладонь какой-нибудь кремень с прожилкой.
— Привет, геолог, — сказала Ксения. — Что нашёл?
— Ничего.
Он прошёл мимо неё к машине, сел на заднее сиденье и пристегнулся. Ксения постояла ещё секунду, глядя на пустую ладонь, потом села за руль.
— Бабушка здорова? — спросила она, выруливая на проспект.
— Здорова.
— Тётя Зоя заходила?
— Заходила.
— Митя, ты со мной разговариваешь или с навигатором?
Он отвернулся и надел наушники. Октябрьская Вологда проплывала мимо: жёлтые клёны вдоль набережной, белые купола Софийского собора, мокрые деревянные дома с резными карнизами. Ксения дважды пыталась включить его любимую передачу про вулканы, и дважды он молча её выключал.
***
Дома он съел половину котлеты, ушёл к себе и закрыл дверь. Олег вернулся со смены поздно, около одиннадцати. Он был водолазом на Шекснинском гидроузле, проверял затворы и опоры шлюзов. После погружений в осеннюю воду руки у него всегда были красные, в мелких трещинах.
Олег был крупный, бородатый, с перебитым в юности носом. Говорил он мало и всегда так, будто каждое слово стоило денег.
— Как сын? — спросил он, снимая куртку.
— Молчит. С автобуса — ни слова.
— Совсем?
— «Здорова», «заходила», «ничего». Три слова за вечер.
— На глубине тоже так бывает, — Олег сел на табурет в прихожей и стал расшнуровывать ботинки. — Связь пропадает. Значит, наверху что-то случилось.
— Наверху — это у моей матери?
— Наверху — это где он был.
Ночью Ксения проснулась от звука. Не сразу поняла какого. Потом услышала снова: тонкий, сдавленный, из-за стены. Митя плакал в подушку так, чтобы никто не услышал.
Она встала, подошла к его двери и взялась за ручку. Олег, тоже проснувшийся, тихо сказал из темноты спальни:
— Не входи. Утром сам скажет.
— А если не скажет?
— Скажет. Он в тебя. Ты тоже всё держишь до утра, а утром вываливаешь.
Ксения простояла у двери почти час. Плач стих только к трём.
Утром Митя вышел из комнаты одетый, с красными веками, и остановился в коридоре. Ксения завязывала шарф. Ей надо было к восьми на опытную станцию: она работала хранительницей семенной коллекции, следила за морозильными камерами, где при минус восемнадцати лежали образцы северных сортов ржи, льна и ячменя. Некоторым образцам было по шестьдесят лет.
— Мам, — сказал Митя. — Это правда, что ты меня не хотела?
Шарф так и остался висеть на одной петле. Ксения повернулась к сыну.
— Кто тебе это сказал?
— Ответь.
— Митя. Кто сказал?
— Сначала ты ответь! — голос у него сорвался. — Правда или нет?
Олег вышел из спальни в майке и молча встал в дверях. Ксения опустилась на корточки, чтобы смотреть сыну в глаза снизу вверх.
— Неправда. Я тебя ждала так, что выучила наизусть справочник по беременности. Я тебе имя выбирала полгода. Папа собрал кроватку за два месяца до срока, и она стояла пустая, а я ходила вокруг неё и разговаривала с ней.
— Это правда, — сказал Олег от двери. — Я свидетель. Она с кроваткой разговаривала, а со мной нет.
Митя не улыбнулся. Он смотрел на мать так, будто проверял образец на всхожесть.
— Бабушка сказала, что ты плакала, когда узнала. Что хотела учиться, а тут я. Что она тебя уговорила оставить. Что если бы не она, меня бы не было.
— Бабушка так сказала?
— Она сказала, что это секрет. Что она мне говорит, потому что я уже большой. И что ты меня теперь любишь, конечно, но я должен помнить, кто меня на самом деле ждал. А тётя Зоя сказала, что это все знают. Что бабушка святая женщина и меня спасла.
***
Ксения не пошла на работу. Она позвонила заведующему, попросила коллегу проверить датчики в камере номер три и села в машину. До Кириллова было сто тридцать километров.
Олег вышел её проводить. Митю он отправил в школу пешком, с наказом звонить на каждой перемене.
— Мне поехать с тобой? — спросил он, наклонившись к окну машины.
— Нет. Это моя мать. Я сама.
— Ксюш. Ты её тридцать восемь лет знаешь. А я пятнадцать. И за пятнадцать лет я ни разу не видел, чтобы ты с ней поспорила и вышла победителем.
— Значит, сегодня будет первый раз.
— Тогда позвони, когда выйдешь. Не когда доедешь. Когда выйдешь.
Дорога шла через леса, уже наполовину голые. Берёзы стояли жёлтые, осины — красно-бурые, ельник вдоль обочины был чёрно-зелёный и плотный, как стена. Над полями висел туман, и в нём медленно проплывали стога. На сто десятом километре дорогу перебежала лиса.
Кириллов встретил её белыми стенами монастыря над Сиверским озером. Вода была серая, неподвижная, с жёлтыми листьями у берега. Ксения свернула к пристани, чтобы купить воды, и у кассы столкнулась с тётей Зоей.
Зоя была младшей сестрой Нины. Шумная, полная, с крашеными в баклажановый цвет волосами и золотыми кольцами на каждом пальце. Она тридцать лет продавала билеты на теплоход до Ферапонтова и знала всё про всех.
— Ксюшенька! Золотко моё! — Зоя раскинула руки. — А ты чего не в будний-то на работе?
— Тётя Зоя, ты зачем Мите сказала, что я его не хотела?
Зоя опустила руки. Кольца звякнули о прилавок.
— Золотко, я ничего такого не говорила. Я сказала, что мать твоя святая. Что все это знают. А что, неправда?
— Что «все знают», тётя Зоя? Что я сына не хотела?
— Ну… Нина рассказывала. Давно. Что ты плакала. Что ты в институт хотела. Я и подтвердила, когда мальчик спросил. А как не подтвердить, если сестра родная говорила?
— А меня ты хоть раз спросила? За двенадцать лет?
— Ксюша, ну чего тебя спрашивать. Нина лучше знает. Она твоя мать.
***
Дом Нины стоял на Преображенской улице, в трёх минутах ходьбы от озера. Деревянный, голубой, с белыми резными наличниками и палисадником, где даже в октябре цвели поздние астры. У калитки росла рябина, вся в красных гроздьях. На крыльце лежал полосатый коврик, связанный крючком.
Нине было шестьдесят семь. Маленькая, круглая, с мягким белым пучком волос и светло-голубыми глазами, она была похожа на открытку к Дню пожилого человека. Тридцать лет она проработала регистратором в Кирилловском ЗАГСе: расписывала молодых, выдавала свидетельства о рождении, заполняла книги записей ровным круглым почерком. Половина города когда-то стояла перед ней с кольцами.
Она вышла на крыльцо в пуховой шали, будто ждала.
— Ксюшенька. Солнышко моё. А я как знала, что ты приедешь. Утром ещё сказала себе: сегодня дочка будет.
— Ты сказала Мите, что я его не хотела.
— Проходи, проходи, что ж на пороге.
— Ты сказала ему это или нет?
Нина улыбнулась. Улыбка у неё была тёплая, немного виноватая, как у человека, которого застали за добрым делом.
— Сказала, солнышко. А разве не так было?
— Не так! Я пришла к тебе беременная, счастливая, а ты три часа объясняла мне, что Олег меня бросит, что я останусь с ребёнком на руках и без диплома. Это ты плакала, а не я!
— Ну, может, и я, — легко согласилась Нина. — Я за тебя всю жизнь плачу. Это работа такая материнская.
— Зачем ты ему это сказала? Ему двенадцать! Он всю ночь проревел!
— Ничего, солнышко. Поплакал — и окреп. Мальчику полезно знать, что есть на свете человек, который его любит без всяких условий. Бабушка. Ты же его любишь с условиями: уроки, оценки, кружки. А я — просто так.
Ксения стояла посреди горницы. На стене висели фотографии: Ксения в первом классе, Глеб в армейской форме, Митя на руках у Нины. Все в одинаковых рамках, все ровно, как в книге записей.
— Ты не имела права, — тихо сказала она.
— Ксюшенька, — Нина подошла к старому буфету, выдвинула нижний ящик и достала оттуда толстую общую тетрадь в зелёной клеёнчатой обложке, потёртой на углах. — Не кричи. Ты ничего не понимаешь, потому что тебе никто не объяснял. Вот. Почитай. Пора тебе знать, кто ты такая.
***
Ксения не открыла тетрадь у матери. Она сунула её в сумку, вышла, не попрощавшись, и только у машины вспомнила, что обещала позвонить.
— Вышла, — сказала она Олегу.
— Победила?
— Не знаю. Она мне тетрадь дала.
— Какую тетрадь?
— Старую. Общую. Сказала: «Пора тебе знать, кто ты такая».
Олег помолчал.
— Ксюш. Не читай за рулём. И не читай одна. Приезжай.
Обратно она ехала в сумерках. Туман над полями стал гуще, фары выхватывали из него обочину, столбики, отражатели. Тетрадь лежала на пассажирском сиденье, и Ксения на каждом светофоре в Вологде косилась на неё, но не трогала.
Дома Митя уже спал. Олег сидел в гостиной с выключенным телевизором и ждал. Ксения положила тетрадь на стол. Клеёнка была липкая от времени, на обложке шариковой ручкой было выведено: «Для памяти. 1987 —».
Вторая дата так и не появилась.
— Что она имела в виду? «Кто ты такая»? — спросил Олег.
— Не знаю. Может, я ей не родная. Может, отец не мой. Может, что угодно.
— Открывай. Я рядом.
Ксения подцепила обложку ногтем. Тетрадь раскрылась сама, на середине, будто её часто открывали именно там. И на колени Ксении выскользнула маленькая чёрно-белая фотография с зубчатым краем.
На фотографии молодая Нина держала на руках младенца в кружевном конверте… нет, в кружевном одеяле, перевязанном лентой. Рядом стоял мужчина, которого Ксения никогда не видела. Высокий, худой, в очках. Он смотрел не в объектив, а на ребёнка.
Ксения перевернула снимок. На обороте круглым почерком регистратора ЗАГСа было написано:
«Ксения. 12 марта 1987. Не хотела. Запомнить. Говорить с семи лет».
А ниже, другими чернилами, явно позже:
«Его — убрать».
Сюжет второй
Ксения смотрела на фотографию, пока Олег не забрал её из рук и не положил на стол лицом вверх.
— Это кто? — спросил он, ткнув пальцем в мужчину.
— Не знаю. Отец ушёл, когда мне было пять. Мать говорила, что он был низенький и толстый. И что ушёл из-за меня, потому что я была крикливая.
— Этот не низенький.
— Вижу.
— «Не хотела», — прочитал Олег вслух. — Кто не хотела? Ты не хотела родиться?
— «Говорить с семи лет», — Ксения провела пальцем по строчке. — Олег. Это не про меня. Это мне. Это то, что мне надо было говорить. С семи лет.
Она открыла тетрадь с первой страницы. Почерк был тот же, круглый, ровный. Записи шли по датам, как в книге регистрации. Некоторые были зачёркнуты аккуратной чертой, с пометкой «Сделано».
«3 сентября 1987. Павел опять говорит про Ленинград, про работу в институте. Хочет забрать ребёнка. Нельзя. Сказать ему, что Ксения не его. Сказать спокойно, с жалостью».
«15 октября 1987. Павел уехал. Сделано».
— Вот кто «убрать», — тихо сказал Олег.
Ксения перевернула несколько страниц. Руки у неё были ледяные, как после морозильной камеры.
«1994. Ксении 7. Начинать. Отец ушёл из-за неё, кричала по ночам. Только мать осталась. Повторять раз в месяц, не чаще, а то привыкнет».
«1999. Глебу 9. Боится темноты. Не лечить. Пусть спит со мной, пока не сам не попросится в свою комнату. Пусть знает, что без меня страшно».
«2005. Ксения поступила в Петрозаводск. Плохо. Сказать, что у меня сердце. Вызвать на каждые выходные. Через полгода переведётся в Вологду сама».
— Я перевелась, — сказала Ксения. — Через полгода. У матери был приступ. Скорая. Я неделю сидела у неё в больнице. А потом она выписалась и через три дня полола грядки.
— Читай дальше, — сказал Олег. — Я хочу знать, что там про меня.
Про него там было.
«2009. Ксения привела водолаза. Опасен: молчит, не спорит, не берёт подарков. Сказать Ксении: он временный. Такие уходят. Без матери она пропадёт».
«2011. Свадьба состоялась. Не вышло. Ждать ребёнка».
«2012. Беременна. Сказать: сломает себе жизнь. Если оставит — потом рассказать внуку, кто его на самом деле ждал».
Олег медленно закрыл тетрадь.
— Она двенадцать лет ждала, чтобы сказать ему это, — сказал он. — Двенадцать лет держала в кармане.
— Не в кармане. В ящике буфета.
***
Утром Ксения позвонила брату. Глеб работал егерем в национальном парке «Русский Север», жил в служебном доме на кордоне, в двадцати километрах от Кириллова, и связь там ловила только на одном пригорке за баней.
Глеб был на четыре года младше, худой, сутулый, рано поседевший. Говорил медленно, с паузами, будто выслеживал каждое слово. После развода восемь лет назад он почти не приезжал в город.
— Ксюх, — сказал он, тяжело дыша, видимо, только что взбежал на пригорок. — Чего так рано? Мать?
— Мать. Глеб, ты помнишь, почему ты развёлся с Верой?
Пауза.
— Ты зачем это поднимаешь?
— Ответь. Пожалуйста.
— Она с Костей Ершовым крутила. С ветеринаром. Мать видела их у пристани. Мать и ещё Зоя. Вера отпиралась, но… Две свидетельницы. Чего тут отпираться.
— Глеб. Приезжай ко мне. Сегодня. Мне надо тебе кое-что показать.
— Ксюх, у меня кабаны на подкормке, у меня обход…
— Твои кабаны подождут. Я двадцать лет ждала, они денёк потерпят.
Глеб приехал к вечеру на старой «Ниве», заляпанной до крыши. Он долго мялся в прихожей, потом прошёл в гостиную, сел на краешек дивана и молча прочитал всё, что Ксения ему открыла.
Его страница была отмечена загнутым уголком.
«2015. Глеб хочет переехать с Верой в Мурманск, ему предлагают охотинспекцию. Нельзя. Вера увозит. Сказать Глебу, что Вера с Ершовым. Зою поставить у пристани, пусть видит, что я покажу. Ершов приходит к Вере лечить собаку по четвергам».
«2016. Развод. Глеб остался. Сделано».
Глеб долго сидел, не двигаясь. Потом поднял голову.
— Собаку лечить, — сказал он. — У нас был пёс, Дымок. Его клещ укусил. Ершов ему капельницы ставил. По четвергам.
— Глеб…
— Я ей сказал, что она грязная. Вере. Я ей сказал, что у неё глаза лживые. Она стояла и плакала, а я собирал её вещи в мешок. Мать стояла рядом и гладила меня по спине.
Он встал, вышел на балкон, долго там стоял, потом вернулся с телефоном в руке.
— У меня её номер до сих пор. Восемь лет не звонил.
— Позвони.
— Ксюх, она замужем, наверное. Дети.
— Тогда просто скажи ей, что она не лгала. Ей кто-то должен это сказать.
Глеб набрал номер. Отошёл в коридор. Ксения слышала только обрывки: «Вера… это я… нет, не клади… Вера, я знаю. Я теперь всё знаю. Прости меня. Да, мать. Да. Тетрадь. Нет, не шучу…»
Он говорил больше получаса. Когда вернулся, лицо у него было мокрое, и он этого не стеснялся.
— Она в Череповце. Одна. Сказала, что ждала этого звонка. Сказала, что приедет. Если я позову.
— А ты позовёшь?
— Сначала поеду к матери. С тобой.
***
Они поехали в субботу втроём: Ксения, Олег и Глеб. Митю оставили у соседки, Ольги Петровны, бывшей капитанши речного буксира, которая учила его вязать морские узлы.
Перед выходом Митя поймал мать за рукав.
— Ты к бабушке?
— К бабушке.
— Ты её будешь ругать?
— Я ей отдам тетрадь. И скажу ей правду.
— А мне скажешь? Правду?
Ксения присела и взяла сына за обе руки.
— Тебе — первому. Бабушка всю жизнь записывала, кому что сказать, чтобы мы от неё не уходили. Мне, дяде Глебу, даже дедушке, которого я не помню. Тебе она сказала неправду. Не потому, что ты плохой. А потому, что ты ей был нужен как ещё один, кто никуда не уйдёт. Я тебя хотела. Я тебя ждала. И я тебя никуда не отдам.
Митя кивнул. Потом полез в карман и сунул ей в ладонь маленький серый камень с белой прожилкой.
— Это с озера. Кварцит. Я тебе вёз, а потом не отдал.
Дорога на Кириллов была уже другая: за неделю облетели берёзы, ночью ударил первый заморозок, и поля стояли седые от инея. В низинах лежал тонкий снег. Над Сиверским озером висело низкое белое небо, и монастырские башни на его фоне казались вырезанными из бумаги.
Нина открыла калитку, увидела троих и улыбнулась ещё шире.
— Гости-то какие! Глебушка! А я и не ждала. А ты, Олег, всё такой же молчун. Проходите, я как раз блинов напекла.
— Мы не есть пришли, — сказал Олег.
— Олег, вы всегда были такой… прямой. Ну проходите хоть, в дверях холодно.
В горнице всё было по-прежнему: фотографии в одинаковых рамках, буфет, кружевные салфетки на комоде. Ксения положила тетрадь на стол. Нина посмотрела на неё спокойно, почти ласково.
— Прочитала, солнышко?
— Прочитала.
— Ну и хорошо. Теперь ты знаешь, сколько я для вас сделала.
— Ты назвала это «сделала»? — Ксения раскрыла тетрадь на первой странице. — Ты сказала моему отцу, что я не его дочь. Он уехал. Ты мне потом двадцать лет врала, что он ушёл из-за моего крика.
— А что, надо было отпустить вас с ним в Ленинград? В общежитие? С младенцем? Он был мечтатель, Ксюша. Физик. Он бы тебя уронил на первой же лестнице.
— Ты не знаешь этого!
— Знаю. Я людей тридцать лет расписывала. Я по глазам вижу, кто через год разведётся. И его видела насквозь.
Глеб шагнул вперёд.
— А Веру ты тоже насквозь видела?
— Глебушка…
— Не надо «Глебушка». Ершов ставил Дымку капельницы. По четвергам. Ты это знала. Ты это записала. Ты Зою поставила у пристани, чтобы она «видела».
Нина вздохнула, как над непослушным ребёнком.
— Вера увезла бы тебя в Мурманск. На край света. Там полгода ночь, Глебушка. Ты темноты с детства боишься. Ты бы там пропал. А я бы здесь одна осталась. И ты бы один остался — там, с этой. Я всех вас спасала от одиночества. Всех. Вот этими руками.
Она протянула ладони, мягкие, белые, в мелких морщинках.
— Ты нас не спасала, — сказала Ксения. — Ты нас собирала. Как в книгу записей. По графам.
— А хоть бы и так! Зато вы рядом! Ксюша — в Вологде, Глеб — на кордоне, Митенька — каждые каникулы у меня. Вы все при мне. Вы все живы, сыты, никто не спился, никто не сбежал. Это плохо?
— А Митя? — спросил Олег. Он стоял у двери, большой, неподвижный. — Мите вы что хотели? Ему двенадцать.
— Мите я хотела, чтобы он знал, кто его по-настоящему любит. Мать любит — да. Но мать уйдёт в свою жизнь, в свою работу, в свои семечки замороженные. А бабушка — вот она. Всегда.
— Вы хотели, чтобы он от нас отошёл. К вам. Как Ксения когда-то от отца.
— Олег, вы мне не указ. Вы в этой семье человек пришлый.
— Пришлый, — согласился Олег. — Только сын — мой. Митю вы больше не увидите.
Нина засмеялась. Легко, по-домашнему.
— Ксюшенька, скажи этому. Скажи, солнышко. Ты же без меня пропадёшь. Ты всегда пропадала. Помнишь Петрозаводск?
— Помню, — Ксения взяла со стола тетрадь и раскрыла на странице 2005 года. — «Сказать, что у меня сердце». Вот он, твой приступ. Записанный за месяц до приступа. Олег прав. Митю ты больше не увидишь. И меня тоже.
Нина не поверила. Это было видно по тому, как она поправила шаль и опустилась в кресло у буфета: неторопливо, с достоинством, будто только что выиграла спор.
— Поговорили, — сказала она. — Ну и ладно. Остынете — вернётесь. Ксюша вернётся через месяц, она всегда возвращается. А Глебушка и вовсе никуда не денется. У него кордон в двадцати километрах, он мне каждую неделю дрова колет. Правда, сынок?
Глеб стоял у стены с фотографиями. Он снял свою, армейскую, повертел в руках и поставил обратно лицом к стене.
— Дрова тебе Ершов наколет, — сказал он. — Ветеринар. Ты же его хорошо знаешь. По четвергам.
— Глеб!
— Я у тебя восемь лет дрова колол. Я к тебе каждое воскресенье ездил, потому что кроме тебя у меня никого не было. А не было, потому что ты так записала. В графу.
Он подошёл к столу, взял тетрадь у Ксении, раскрыл на своей странице и положил перед матерью.
— Прочитай вслух.
— Глеб, не дури.
— Прочитай. Ты же тридцать лет в ЗАГСе всем вслух читала. «Объявляю вас мужем и женой». Ну вот и прочитай: «Сказать Глебу, что Вера с Ершовым».
Нина не стала читать. Она отодвинула тетрадь двумя пальцами.
В этот момент хлопнула калитка, и по крыльцу затопали тяжёлые шаги. В дверь, не постучав, вошла Зоя в пальто нараспашку, с кольцами на пальцах и сумкой через плечо.
— Нинка! Мне Ольга с почты сказала, что к тебе всем табором… — Она увидела лица, увидела тетрадь и осеклась. — Ой. Золотки мои. Это что тут у вас?
— Тётя Зоя, — сказал Глеб. — Ты пятнадцатого года у пристани стояла. Помнишь?
— Ну… стояла. Я там всегда стою, у меня касса.
— Ты видела, как Вера с Ершовым обнималась?
— Ну… Нина сказала, что обнимались. Я издалека видела, что они вдвоём шли. А потом Нина объяснила, что это значит.
— Они шли из ветлечебницы. С собакой на руках.
Зоя медленно перевела взгляд на сестру.
— Нин. С собакой?
— Зоя, не начинай.
— Нет, ты скажи. Я тогда на суде у Глеба… я ж в свидетелях была! Я ж под присягой… Нин, там собака была?
— Была собака, — сказала Нина. — Ну и что? Вы все тут как дети. Я семью держала. Одна. Без мужа. Тридцать лет. А вы мне теперь собак припоминаете.
Ксения взяла тетрадь, полистала и остановилась на странице 1998 года. Положила её перед Зоей.
«Зоя хочет замуж за Колю-моториста. Не надо: уедет в Белозерск, кто тогда будет мне помогать с детьми. Сказать Зое, что Коля смеётся над ней с мужиками на пристани».
Зоя прочитала. Кольца на её пальцах тихо стукнули о стол.
— Он не смеялся, — сказала она. — Коля. Он мне потом, через год, у магазина сказал: «Зоя, чего ты от меня бегаешь, я ж тебя звал». А я ему: «Иди, иди, весельчак». Он в Белозерске женился. На другой. Трое детей у него.
— Зоя…
— Ты мне всю жизнь говорила, что ты святая, — Зоя медленно встала. — И я всем говорила. На пристани, в магазине, в поликлинике. «Нина у нас святая, Нина всех спасла». Я мальчишке твоему подтвердила, что его не хотели. Потому что ты сказала. Я ж в этом всём по уши, Нин. Я ж твоя… как это… подставка.
Она застегнула пальто на все пуговицы, хотя руки её не слушались, и вышла. Калитка скрипнула и стукнула о столб.
Глеб надел шапку.
— Мать, я поехал. В Череповец. За Верой. Если она согласится ехать со мной в Мурманск — поедем в Мурманск. Охотинспектора там до сих пор ищут. Я узнавал.
— Глеб, ты темноты боишься!
— Я восемь лет в лесу один живу. Отбоялся.
Он ушёл. Олег вышел следом, к машине. Ксения задержалась в дверях.
Нина сидела в кресле, маленькая, в пуховой шали, и смотрела на тетрадь.
— Ксюша. Ты оставь мне её. Тетрадь. Там же вся жизнь.
— Нет. Это не жизнь. Это протокол. Я отвезу её Глебу, он покажет Вере. А потом я её сожгу.
— А я что? Я с чем останусь?
— С твоей любовью, — сказала Ксения. — Ты же говорила, что любишь без условий. Вот и люби. Одна. Без условий.
***
Зима в Кириллове выдалась снежная. Сиверское озеро встало в начале декабря, и по нему протоптали тропу к монастырю. На Преображенской улице заметало палисадники до самых наличников, и голубой дом с белой резьбой стоял в сугробах, как в вате.
Дрова Нине никто не колол. Она звонила Глебу, но его номер был недоступен: в январе он уехал с Верой в Мурманскую область, на кордон в Лапландском заповеднике. Она звонила Ксении, но Ксения не брала трубку. Она звонила Зое, а Зоя, увидев номер, отдавала телефон продавщице из соседнего киоска: «Скажи, что меня нет».
На пристани о Нине больше не говорили «святая». Говорили по-разному, но чаще молчали, когда она проходила мимо. Бывшие молодожёны, которых она когда-то расписывала, отводили глаза. История про тетрадь разошлась по городу в неделю: Зоя никогда не умела держать язык за зубами, и теперь это обернулось против сестры.
Зоя тоже ходила по городу будто под надзором. Соседка по кассе однажды при всех спросила её: «А ты, Зоя, тоже в свидетелях за деньги стоишь или за так?» Зоя ушла с пристани посреди смены и неделю не появлялась на работе. Весной она написала Коле-мотористу в Белозерск. Он не ответил.
В феврале Нина сама наняла соседского мальчишку колоть дрова. Он колол плохо, полено застревало, и она стояла на крыльце в шали и кричала: «Не так, не так!» Мальчишка бросил топор и ушёл, не взяв денег. В марте она достала новую тетрадь, обычную, в клетку. Но записывать было нечего, все графы стояли пустые.
***
В Вологде весна пришла в конце апреля. На набережной вскрылась река, льдины шли мимо Софийского собора, и Митя с Олегом каждый вечер ходили смотреть ледоход. Митя снова собирал камни. Он завёл для них коробку с отделениями и подписывал каждый: «Кварцит, Сиверское озеро», «Кремень, обочина у Шексны», «Песчаник, двор опытной станции».
Ксения по пятницам брала его с собой на станцию. Он помогал ей заполнять журнал всхожести: считал проросшие зёрна в чашках Петри, записывал цифры в графы.
— Мам, — спросил он однажды, держа пинцетом проросшее зерно ячменя. — А сколько этим семенам лет?
— Этим — сорок два. Их собрали в семьдесят девятом году в Тотьме.
— И они всё равно проросли?
— Проросли. Если правильно хранить, они могут ждать очень долго. Им главное — чтобы холод был ровный и чтобы их никто не трогал без дела.
Митя подумал.
— Как дядя Глеб. Он восемь лет в лесу пролежал, а потом взял и уехал в Мурманск.
Ксения засмеялась.
— Как дядя Глеб.
В мае пришло письмо из Санкт-Петербурга. Ксения нашла отца через архив физического института: Павел Андреевич Сомов, семьдесят два года, профессор, вдовец, жил на Васильевском острове. Глеб, перед отъездом, отдал ей ту самую фотографию, которую они переслали ему через кафедру.
Ответ пришёл на четырёх листах, мелким почерком. Павел писал, что все эти годы ему говорили, что дочь не его. Что он ездил в Кириллов в восемьдесят девятом, но Нина не пустила его даже за калитку. Что он хранил одну фотографию, ту самую, где он смотрит на ребёнка. Что если Ксения позволит, он хотел бы приехать.
— Он приедет? — спросил Олег, прочитав письмо.
— Если я позову.
— А ты позовёшь?
— Уже позвала. В июне. Митя хочет показать ему свою коробку.
Олег кивнул и обнял её одной рукой, большой, с красными трещинами от воды.
— Знаешь, а в тетради была одна правильная строчка, — сказал он.
— Какая?
— «Водолаз опасен». Я правда опасен. Для таких, как она.
Митя прибежал из своей комнаты с коробкой камней под мышкой.
— Пап! Мам! Можно я дедушке подарю кварцит? Тот, с озера? Который я маме привёз?
— Это уже не мой, — сказала Ксения. — Ты мне его отдал. Значит, я сама решаю.
— А ты что решаешь?
— Что подарим вместе.
Митя засиял. За стеной шумела весенняя река, на подоконнике в горшках тянулись к свету рассада томатов и три колоска северной ржи, которые Ксения принесла со станции. Все они проросли. И всё у них было впереди.
