— Мила, если ты ещё раз моргнёшь, я сделаю из тебя кадр «Ой, меня застали врасплох»! Подбородок вверх. Нет, не так высоко, ты не жираф в зоопарке!
— Злата, я сорок минут стою в обнимку с роялем. Он холодный, а я уже деревянная.
— Деревянная — это хорошо, это фактурно! — Злата щёлкнула затвором, отступила к стеклянной стене и прищурилась. — Ещё три кадра, и отпущу. Честное слово стилиста с ипотекой.
Злата Корчагина всегда говорила так, будто вела аукцион. Невысокая и крепкая, с коротким ёжиком медных волос, она носила серьги-кольца размером с браслет и смеялась так громко, что пёс в соседней комнате начинал лаять. В свои тридцать она перепробовала дюжину профессий. Сейчас работала стилистом-имиджмейкером и собирала портфолио, так что моделью на ближайшую неделю назначили меня.
— Бах, фу! Не лезь в кадр! — Злата замахала руками на серую борзую, которая вплыла в гостиную. — Хотя постой. Мила, положи ему руку на голову. Да! Аристократка с собакой у камина, умереть не встать!
— Это не моя собака, — напомнила я и всё-таки погладила узкую шелковистую голову. — И камин не мой. И рояль тоже.
— А кто об этом знает? — подмигнула подруга. — Свет из окна сейчас просто сказочный, грех не использовать.
Дом в Сосновом Яре принадлежал виолончелисту Аркадию Львовичу Сабурову. Год назад он подписал контракт с оркестром в Бергене и оставил мне ключи, пса и список из сорока пунктов: «поливать фикус по вторникам», «не включать тёплый пол в спальне». Я переводила его мемуары с немецкого черновика, и он почему-то решил, что женщине, которая восемь месяцев расшифровывает его почерк, можно доверить вообще всё.
За стеклянной стеной блестело озеро, по-октябрьски тяжёлое и свинцовое. На том берегу полыхали клёны, рыжие, как Златины волосы. Сосны вокруг участка шумели так ровно, что иногда казалось, будто дом дышит. Я жила здесь с весны и всё ещё каждое утро замирала у окна, словно гостья.
— Ну что, можно выкладывать? — Злата повернула ко мне экран камеры. — Глянь, какая ты тут! Как будто наследница фарфорового завода.
Я листала кадры и не узнавала себя. Обычно я видела в зеркале худую женщину двадцати восьми лет с тёмной косой и серыми глазами, которые коллеги называли «бухгалтерскими». На снимках же стояла незнакомка в изумрудном платье, спокойная и уверенная, будто ей принадлежит не только рояль, но и озеро.
— Выкладывай, — махнула я рукой. — Только без подписей про наследниц.
— Обижаешь! — фыркнула Злата и чмокнула меня в висок. — Я сама скромность.
Скромность в её исполнении продержалась ровно сутки.
***
— Злата Андреевна, а кто эта женщина у рояля?
Об этом разговоре я узнала через неделю. Злата пересказывала его в лицах, сидя на подоконнике моей кухни и болтая ногами в ярко-жёлтых кроссовках. Её клиент Арсений Вольский пришёл подбирать гардероб к деловому форуму. Вместо пиджаков он сорок минут листал её страницу.
— Он прямо завис, Мил! — Злата изобразила остекленевший взгляд. — Тычет в экран: «А это что, её дом? А там что, причал?» Ну я и ляпнула, что у неё за стеной ещё библиотека с винтовой лестницей.
— Злата, это не мой дом!
— Я и не говорила, что твой! — Она возмущённо всплеснула руками. — Я сказала, что ты там живёшь. Ты ведь там живёшь? Живёшь. Все претензии к его фантазии.
Арсению Вольскому был тридцать один год. Высокий и широкоплечий, он носил тёмную бороду, подстриженную с точностью до миллиметра, и улыбался так, будто заранее подсчитал, во сколько эта улыбка ему обойдётся. Его отец держал сеть автосалонов по всей области, мать владела стоматологическими клиниками «Белый жемчуг». Арсений руководил логистикой у отца и, по словам Златы, никогда в жизни не стоял в очереди.
— Короче, он предложил нас подвезти, — закончила она. — В пятницу. Я согласилась за нас обеих. Не убивай меня!
В пятницу у ворот Соснового Яра действительно урчал графитовый «Порше Кайен». Арсений распахнул передо мной дверцу так торжественно, словно я королева, а не женщина с пакетом корма для борзой в руках.
— Милена, верно? — Голос у него оказался глубоким и бархатным, как у диктора. — Я ваш поклонник с прошлой среды. Это нормально?
— Смотря что вы называете поклонением, — ответила я и устроилась на заднем сиденье.
Злата прыснула в кулак. Я отвернулась к окну и стала смотреть на мокрые поля, пока подруга засыпала Арсения анекдотами. Мне было немного неловко. Казалось, будто меня выставили в витрину, причём даже не спросив, какая на мне цена.
Охранник на въезде поднял шлагбаум, увидев мою карту. Арсений медленно катил по Липовой аллее мимо особняков из красного кирпича и стекла. Я поймала в зеркале его взгляд: он не столько смотрел, сколько оценивал.
— Кофе выпьете? — спросила я у калитки скорее из вежливости.
— С огромным удовольствием, — оживился он. — Можно я вас потом сфотографирую? Для себя.
— Можно, если Бах разрешит, — хмыкнула Злата. — Он у нас главный цензор.
Мы пили кофе на кухне с панорамным окном, и над озером сгущались лиловые сумерки. Арсений говорил мало, зато трижды обошёл гостиную, будто случайно. Потом у него зазвонил телефон, и он вышел на террасу. Дверь осталась приоткрытой, так что я невольно всё услышала.
— Мам, я занят. Нет, не с ней. Да, я помню. «Никаких голодранок в нашей семье», я это слышу с десяти лет! Эта не такая, у неё дом на озере, понимаешь? Всё, потом.
Злата посмотрела на меня круглыми глазами. Я сделала вид, что очень занята сахарницей.
— Ну всё, кавалер, на выход! — скомандовала подруга, едва он вернулся. — Хозяйке пора кормить собаку и спать.
— Спасибо за вечер, Милена, — сказал Арсений и коснулся моего плеча. — Можно я позвоню?
Я кивнула. Сама не знаю почему.
***
«Он просто играет. Ему нужен дом на озере, а не я», — повторяла я себе первую неделю. Потом вторую. На третьей поймала себя на том, что жду его сообщений и проверяю телефон чаще, чем переводческий чат.
Арсений водил меня в ресторан на крыше бизнес-центра, где официанты говорили шёпотом. Он присылал корзины белых пионов, которые в ноябре стоили как моя месячная коммуналка. Иногда возникал у ворот в восемь утра с двумя стаканами латте и молча протягивал мне один. Подкупали меня, если честно, не пионы, а то, как бережно он держал мою ладонь, будто она стеклянная.
— Мила, ты влипла, — сказала Злата в кофейне «Корица», ковыряя ложкой чизкейк. — Я вижу по твоей улыбке. Ты так даже на гонорары не улыбаешься.
— Я играю, — неуверенно возразила я. — Чуть-чуть.
— Ага. А он сделает предложение, и ты чуть-чуть скажешь «да»? — Она погрозила ложкой. — Смотри, заиграешься, а потом будешь рыдать у меня на балконе.
— Он ведь знает, что дом не мой?
Злата отвела глаза и очень долго мешала кофе.
— Злата!
— Ну я же не врала! — простонала она. — Просто не уточняла. Ты сама ему скажи.
Я собиралась сказать. Честно. Но в первый вечер декабря Арсений приехал без предупреждения, весь в снегу, и опустился на одно колено прямо на коврик у двери.
— Выходи за меня, — сказал он хрипло. — Я никого так не боялся потерять, как тебя.
У меня пересохло в горле. Бах ткнулся мокрым носом мне в колено, словно спрашивал, что происходит.
— Не отвечай сейчас, — торопливо добавил Арсений. — Сначала поедем ко мне. Я хочу, чтобы ты увидела, где мы будем жить.
Его квартира занимала весь последний этаж жилого комплекса «Северная корона». Лифт открывался прямо в прихожую, мраморную, как вестибюль банка. На стенах висела абстрактная живопись в золочёных рамах, в гостиной стояли диван из белой кожи, стеклянная лестница на второй уровень и бар с подсветкой.
— Нравится? — Арсений обвёл рукой пространство. — Родители подарили на тридцатилетие. Отец говорит, мужчина должен приводить жену в готовое гнездо.
— Красиво, — сказала я и почувствовала, как внутри что-то сжалось.
В этой квартире было всё, кроме тепла. Ни одной книги, ни одной смешной кружки, ни одной фотографии, где кто-нибудь смеётся. Я подошла к окну. Внизу горели огни Заречинска, по мосту ползли машины, похожие на светящихся жуков.
— Отвези меня домой, — попросила я.
Он, кажется, решил, что я подавлена роскошью. Всю дорогу молчал и только сжимал руль.
Через три дня Арсений снова приехал в Сосновый Яр. Достал из внутреннего кармана пиджака плотный белый конверт с золотым тиснением и положил его на кухонный стол.
— Мой свадебный подарок, — сказал он. — Там всё для тебя. Откроешь потом.
Я не стала открывать. Подошла, обняла его за шею и выдохнула:
— Да.
— Да? — Он засмеялся, подхватил меня на руки и закружил. — Мама с ума сойдёт от радости! Ты не представляешь, как она мечтала о невестке из приличной семьи!
Эти слова царапнули меня, но я не обратила внимания. Зря.
***
Две недели мы листали каталоги ресторанов и спорили, нужен ли на свадьбе живой оркестр. Арсений повторял, что его родители всё оплатят и мне не надо думать ни о чём. Я думала только об одном: пора сказать. Каждый вечер я открывала рот и каждый вечер его закрывала.
В четверг я наконец решилась.
— Хочешь посмотреть, где я выросла? — спросила я, когда он забирал меня у издательства.
— Ещё бы! — Он завёл мотор. — Наконец-то познакомлюсь с родовым гнездом. Куда едем?
— На Кирпичную, двенадцать. Это у старого депо.
Арсений удивлённо поднял бровь, но поехал. Мы миновали центр, промзону, железнодорожный переезд. «Порше» остановился у пятиэтажки из выцветшего красного кирпича, где на балконах сушилось бельё и висела чья-то лыжа.
— Пойдём, — сказала я и взяла его за руку.
На лестнице пахло жареной картошкой и кошками. На третьем этаже я отперла дверь, обитую потёртым дерматином, и включила свет. Однокомнатная квартира деда: книжные полки до потолка, клетчатый плед на диване, старая швейная машинка, которую я превратила в письменный стол. Я сама переклеила здесь обои, сама покрасила рамы в васильковый цвет.
— Это что? — спросил Арсений очень тихо.
— Мой дом. Я здесь живу. Дед оставил мне эту квартиру. А в Сосновом Яре я присматриваю за домом Аркадия Львовича, пока он работает в Норвегии. Он возвращается в январе.
Тишина длилась секунд пять. Я видела, как у него дёргается скула.
— Ты присматриваешь, — повторил он медленно. — Ты сторож? Домработница?
— Я переводчик. Он мой заказчик и друг.
— Ты переводчик, — проговорил он по слогам. — С однушкой у депо.
— Арсений, я ведь ни разу не говорила, что тот дом мой…
— Не говорила?! — взревел он так, что задребезжали стёкла в серванте. — А твоя Злата? Она мне все уши прожужжала про библиотеку и причал! Вы меня развели, как первоклассника!
Он смахнул со стола стопку моих словарей. Тяжёлый немецко-русский шлёпнулся на пол, корешок треснул. Я отшатнулась к стене и вдруг поняла: этого человека я вижу впервые.
— Я хотела сказать, — прошептала я. — Я боялась.
— Правильно боялась! — Он ткнул в меня пальцем. — Знаешь, что сделает моя мать, если я приведу ей невесту из этой дыры? Она меня из завещания вычеркнет! Отец полгода со мной разговаривать не будет!
— Значит, ты женился бы на доме, а не на мне?
Он застыл. На секунду мне показалось, что сейчас он одумается и опустит руки. Но он только криво усмехнулся.
— Свадьбы не будет, — отчеканил он. — Ищи себе дурака попроще.
Дверь грохнула так, что в прихожей упала вешалка. Я слышала, как он бежит вниз по лестнице, а потом за окном взревел мотор.
Я просидела на полу среди словарей до глубокой ночи. Ровно в полночь в дверь позвонила Злата с бутылкой вина и коробкой эклеров. Её глаза были красными.
— Это я виновата, — сказала она с порога. — Мил, прости меня. Я трепло.
— Ты не виновата, — ответила я. — Ты просто показала мне, кто он есть. Бесплатно.
Злата заметила на столе белый конверт с тиснением. Я так и не открыла его, только машинально сунула в сумку, уезжая из Соснового Яра.
— Давай посмотрим, чем он тебя хотел купить, — буркнула она и вскрыла конверт ногтем.
Это был не сертификат и не ключи. Внутри лежал брачный договор на девяти листах, составленный юристом отцовской фирмы. «Супруга отказывается от любых притязаний на имущество супруга и его родственников». «В случае расторжения брака супруга покидает жилое помещение в течение трёх суток». Подпись Арсения уже стояла внизу, и рядом карандашом было помечено, где расписаться мне.
— Подарок, — проговорила Злата. — Это не подарок, это поводок.
Я рассмеялась. Смех был злой, сухой, но впервые за вечер мне стало легче дышать.
***
В январе вернулся Аркадий Львович. Седой, сутулый, с вечно растрёпанной бородой, он вошёл в гостиную, обнял Баха, потом меня и сказал, что за год я спасла не только его фикус, но и его книгу. Через неделю мы сидели у нотариуса. Он переоформил на меня студию в новостройке на Набережной улице, которую купил когда-то для своей дочери. Дочь давно жила в Канаде, и квартира пустовала.
— Это гонорар за мемуары, — проворчал он, когда я попыталась возразить. — Не спорь со стариком, у меня давление.
Я сдала студию через агентство «Ключ-Сервис» и осталась жить на Кирпичной. Так было спокойнее.
О свадьбе Арсения я узнала в апреле из ленты Златы. Невеста, Кристина Лаврентьева, двадцать шесть лет, «дочь владельца сети ювелирных бутиков». Блондинка с губами, накачанными до состояния бантика, позировала на фоне окна, за которым блестела река. Окно показалось мне смутно знакомым.
В мае мне позвонил агент Роман.
— Милена Олеговна, у нас ЧП! — Голос у него срывался. — Жиличка на Набережной третий месяц не платит. Замки сменила! Соседям говорит, что квартира её, свадебный подарок от папы!
— Как её зовут?
— Кристина Лаврентьева. Снимала через нас с февраля. Договор у меня на руках.
Я положила трубку и долго смотрела в стену. Потом позвонила Злате.
— Едешь со мной? — спросила я.
— Я уже обуваюсь, — рявкнула подруга. — Камеру брать?
— Бери. Пусть будет история.
Мы стояли у двери на седьмом этаже втроём: я, Злата и бледный Роман с папкой под мышкой. Я нажала на звонок. За дверью играла музыка и кто-то смеялся. Открыла Кристина: в шёлковом халате цвета шампанского, с бокалом в руке и тюрбаном из полотенца на голове.
— Вы кто? — Она смерила меня взглядом с головы до ног. — Мы ничего не заказывали.
— Я хозяйка этой квартиры.
— Хозяйка здесь я! — взвизгнула она и попыталась захлопнуть дверь. Роман подставил ногу. — Арсюша! Тут какие-то сумасшедшие!
Из глубины студии вышел Арсений в домашних брюках, с полотенцем на шее. Увидел меня и остановился так резко, будто налетел на стекло.
— Мила? — Он заморгал. — Ты что здесь делаешь?
— Пришла за своей квартирой, — сказала я спокойно. — Вот выписка из реестра. Вот договор аренды, который подписала твоя жена. А вот долг за три месяца и акт о самовольной замене замков.
Роман развернул бумаги веером. Арсений взял выписку. Я видела, как его глаза бегут по строчкам и останавливаются на графе «Собственник: Горелова Милена Олеговна».
— Кристина, — проговорил он сдавленно. — Ты говорила, что это подарок отца.
— Ну… почти, — пролепетала она, и бокал в её руке задрожал. — Папа собирался купить…
— Твой папа держит ларёк с бижутерией на Центральном рынке, — сообщила Злата, листая что-то в телефоне. — Я вчера проверила. Очень милый ларёк.
У Арсения побелели губы. Он смотрел то на жену, то на меня, и я видела: до него наконец доходит. Он сбежал от женщины, которая ни разу не солгала, и женился на той, которая солгала во всём. А по-настоящему богатой невестой той зимой была именно я, которую он назвал девушкой из дыры.
— Мила, послушай… — Он шагнул ко мне. — Давай поговорим. Я тогда погорячился, я…
— Медовый месяц окончен, — отрезала я. — Освобождайте мою квартиру. У вас сутки.
— Сутки?! — завопила Кристина. — Куда мы пойдём? У нас тут вещи, свадебные подарки! Арсюша, сделай что-нибудь!
В этот момент за моей спиной звякнул лифт. Из него вышла высокая дама в норковом жакете, с идеальной укладкой и огромным букетом лилий. Инесса Марковна Вольская. Я узнала её по фотографиям в журнале, где она рекламировала свои клиники.
— Сынок, я привезла сватье цветы, наконец-то посмотрю, как вы устроились в Кристиночкином гнёздышке! — пропела она и осеклась, увидев толпу у двери. — Что здесь происходит?
— Мама, только не сейчас, — простонал Арсений.
— Ваша невестка снимает эту квартиру у меня и три месяца не платит, — сказала я. — А ещё у неё нет ни ювелирных бутиков, ни приданого. Зато есть долг и сутки на сборы.
Лилии посыпались на кафель. Инесса Марковна медленно повернулась к сыну.
— Ты женился на нищенке? — прошептала она. — На аферистке? После того как я тебе двадцать лет повторяла…
— Мама, я не знал!
— Брачный договор! — вдруг взвизгнула Инесса Марковна. — Где брачный договор, Арсений? Ты его подписал?
Арсений молчал. Кристина отступила вглубь квартиры, и бокал выскользнул у неё из пальцев. Хрусталь разлетелся по полу.
— Не подписал, — понял он вслух. — Я не успел. Она сказала, что мы же оба богатые и это лишнее…
— Половина отцовских акций на тебе! — Инесса Марковна схватилась за сердце. — Она теперь может претендовать на всё! Звони юристу! Немедленно звони юристу!
— Арсюша, я беременна! — выкрикнула Кристина из глубины квартиры.
Наступила тишина. Арсений посмотрел на неё так, будто увидел привидение. Инесса Марковна осела на банкетку у лифта.
— Счастливо оставаться, — сказала я. — Роман, завтра в это же время приходим с участковым.
Я развернулась и пошла к лестнице. За спиной Кристина рыдала, Инесса Марковна кричала в трубку, срываясь на визг, а Арсений колотил кулаком по дверному косяку и звал меня по имени. Я не обернулась.
