— Ты кому отдала мою чашку? Это же моя, с совой! — Тимофей застыл на пороге кухни, а его подбородок предательски дрожал.
— Тимоша, не начинай с утра пораньше, — Римма Аркадьевна даже не обернулась от плиты. — В доме, где живут все вместе, посуда общая. Пора отвыкать от собственничества, ты не единственный ребёнок на свете.
— Но мне её папа подарил! А Стас в неё пепел стряхивает!
— Стасик творческий человек, у него сейчас сложный период, — тётка мужа шумно отхлебнула чай. — Вероника, объясни сыну, что старших не перебивают. Или вас в семье этому не учат?
Я поставила сумку на табуретку и медленно сняла шарф. После двенадцатичасовой смены в клинике пальцы ещё пахли хлоргексидином, а в ушах стоял визг таксы, которой я вскрывала абсцесс. Дома меня ждали не тишина и не горячий душ, а очередной допрос на моей же кухне.
— Римма Аркадьевна, давайте я сама решу, чему учить своего сына.
— Ой, решай, решай, — она махнула полотенцем. — Только потом не удивляйся, что из него вырастет эгоист. Я тридцать два года завучем отработала и таких детей насквозь вижу.
Она стояла у моей плиты — крупная, широкоплечая, с высоким начёсом цвета переспелого баклажана. Губы она поджимала в тонкую нитку, а голос у неё был поставлен так, что от него звенели ложки в ящике. На ней был мой фартук с подсолнухами, который она ни разу не спросила разрешения надеть.
— Мам, где мои носки серые? — из гостиной донёсся ленивый басок. — Те, что с дыркой, но удобные.
— Сейчас, сыночек! — Римма Аркадьевна мгновенно сменила тон на медовый. — Вероника, ты их, случайно, не выбросила? Стасик к ним привык.
Стас развалился на диване, закинув ноги в одном носке на подлокотник. Длинный, сутулый, с жидким хвостиком на затылке и вечными наушниками на шее, он выглядел как подросток, которому почему-то исполнилось тридцать четыре. Себя он называл «аранжировщиком», хотя за три месяца в нашей квартире я ни разу не слышала, чтобы он что-нибудь аранжировал.
— Вероника, привет, — он лениво поднял ладонь. — Слушай, у Тимохи ноутбук какой-то тормознутый, я ему там почистил всё. Игрушки его снёс, они место жрали.
— Ты удалил ребёнку игры?
— Ну а чё он сидит в них, как зомби? Я ему одолжение сделал.
Тимофей всхлипнул и убежал в ванную — единственное место в квартире, где ещё можно было запереться. Его комната уже три месяца принадлежала Стасу, а сам мой девятилетний сын спал на раскладушке у нас в спальне, между шкафом и батареей.
Глеб пришёл в начале десятого, промокший и виноватый, каким бывал всегда, когда чувствовал, что дома что-то случилось. Ноябрьский Псков в тот вечер был особенно неприветлив: с реки Великой тянуло сырым ветром, мокрый снег лип к фонарям, а над крышами Завеличья висела низкая свинцовая туча. Я ждала мужа у окна и смотрела, как он долго не решается выйти из старенькой серой «Шкоды».
— Ника, ты чего не спишь? — он стряхнул с куртки снег и попытался меня обнять.
— Глеб, сядь. Нам надо поговорить, и прямо сейчас.
— Опять тётя Римма? Ну потерпи ты ещё чуть-чуть, а?
— Три месяца, Глеб. Ты обещал мне две недели.
Муж опустился на табурет и потёр переносицу. Мягкий, круглолицый, с аккуратной рыжеватой бородкой и вечно извиняющимися глазами, он работал сметчиком в строительной фирме «Гранит-Север» и мог часами пересчитывать чужие сметы. А вот сказать «нет» собственной тётке он не мог ни разу в жизни.
— Ника, ну она же меня вырастила, ты знаешь. Когда мама болела, я у неё четыре лета жил.
— Я знаю, Глеб. А ты знаешь, что твой брат сегодня снёс Тимофею все игры с ноутбука? И что твоя тётя называет нашего сына эгоистом за то, что он хочет пить из своей чашки?
— Стас мне не брат, он двоюродный…
— Вот именно! — я хлопнула ладонью по столу, и сахарница подпрыгнула. — Двоюродный! А живёт в комнате нашего ребёнка, как будто это его законная территория!
Глеб молчал, разглядывая клеёнку. Я смотрела на него и вдруг поняла одну неприятную вещь. Он не удивлён, не возмущён и даже не растерян — он прячет глаза, как человек, который знает что-то, чего не знаю я.
— Глеб, — сказала я очень тихо. — Ты мне чего-то не договариваешь?
— Ника, давай завтра, а? Я устал как собака.
— Нет. Сейчас.
Но он поднялся, пробормотал что-то про ранний подъём и ушёл в ванную. Шум воды заглушил всё, что я хотела ему сказать. Я так и сидела на кухне до полуночи, слушая, как за стенкой похрапывает Стас на кровати моего сына.
Утром я обнаружила на холодильнике записку, написанную размашистым учительским почерком. Римма Аркадьевна сообщала, что составила «график пользования ванной комнатой». Мне в этом графике отводилось пятнадцать минут в шесть утра.
— Вероника, ты почту сегодня доставала? — Римма Аркадьевна встретила меня в прихожей, держа в руках какой-то конверт. — Тут из МФЦ уведомление. Ты, наверное, не в курсе, но мы со Стасиком подали на временную регистрацию.
— Куда вы подали? — я не сразу поняла смысл её слов.
— Сюда, милая, сюда. Стасику для работы нужна псковская прописка, а мне — для поликлиники. Глеб в курсе, Глеб одобрил.
— Глеб не может ничего одобрить, — я забрала у неё конверт и увидела отказ. — Это моя квартира. Добрачная. Без моей подписи никакой регистрации не будет.
Тётка мужа скрестила руки на груди и улыбнулась так, как, наверное, улыбалась нерадивым восьмиклассникам. Начёс её чуть качнулся, а на шее проступили красные пятна. Я впервые заметила, что глаза у неё совсем маленькие и очень цепкие — как у вороны, присмотревшей что-то блестящее.
— Ой, Вероника, не смеши меня. Твоя, не твоя — вы же семья. А где семья, там всё общее. Глеб нам ещё в сентябре сказал, что мы можем жить здесь, сколько понадобится.
— Сколько понадобится — это сколько?
— Пока Стасик не встанет на ноги, — она пожала плечами. — Год, два. Какая разница? Комнату ребёнку освободим, когда он подрастёт. Ему и с вами нормально.
Я стояла в прихожей в мокрых сапогах и смотрела на неё. В голове у меня было пусто и звонко, как в пустом ведре. Где-то в глубине квартиры Тимофей тихо делал уроки на подоконнике, потому что его письменный стол Стас превратил в «рабочее место».
— Римма Аркадьевна, — произнесла я ровно. — Собирайте вещи. Вы и ваш сын. До вечера.
— Что-что? — она приложила ладонь к уху. — Стасик, иди сюда, послушай, что твоя невестка удумала!
— Вон из моего дома, — повторила я громче. — Оба. Сегодня.
Стас выглянул из детской, и они переглянулись. А потом тётка мужа расхохоталась — громко, раскатисто, хлопая себя по бёдрам. Стас подхватил, повиснув на дверном косяке, и они смеялись мне в лицо минуты две, будто я рассказала лучший анекдот в их жизни.
— Ты?! Нас?! — Римма Аркадьевна вытерла слёзы. — Девочка, ты здесь никто без моего племянника!
А потом смех оборвался, будто кто-то выдернул вилку из розетки. И на меня посыпалась такая отборная брань, что я машинально прикрыла дверь в комнату, где сидел Тимофей. Тётка мужа орала, наступая на меня животом, Стас вторил ей из-за плеча, а у меня в кармане пиджака тихо завибрировал телефон.
На экране светилось сообщение от Глеба. «Ника, не выгоняй их, пожалуйста. Я им должен. Вечером всё объясню».
Злата Ковалевская приехала через сорок минут — в длинном чёрном пальто, с короткой стрижкой «под мальчика» и электронной сигаретой, зажатой в пальцах, как дирижёрская палочка. Мы дружили с первого курса, а потом она ушла с ветеринарного на юридический. Говорила она отрывисто.
— Так. Документы на квартиру где? — спросила она с порога, даже не разуваясь.
— В сейфе, в спальне. Злат, они там сидят и делают вид, что меня нет.
— Пусть делают. Им недолго осталось, — Злата хищно улыбнулась. — Ты участковому звонила?
— Звонила. Сказал, будет к семи.
— Отлично. А пока покажи мне всё, что у тебя есть на эту милую семейку. Переписки, фотографии, номера. Мне нужна их Ярославская квартира.
Мы закрылись на кухне, и Злата за полчаса нарыла столько, сколько я не узнала бы и за год. Сначала она нашла по адресу из старой открытки объявление о сдаче жилья. На фотографиях красовался ковёр с оленями, который я видела у Риммы Аркадьевны.
— Смотри, — Злата развернула ко мне экран. — «Сдаётся двухкомнатная, свежий ремонт, студентам, двадцать восемь тысяч в месяц». Выложено в августе. Твоя тётушка сдаёт свою квартиру, а живёт у тебя на всём готовом.
— Не может быть… Глеб говорил, там капитальный ремонт.
— Глеб говорил то, что ему сказали. А теперь вот это.
Злата открыла сайт судебных приставов, вбила фамилию и присвистнула. У Станислава Аркадьевича Широкова, тридцати четырёх лет, висело четыре исполнительных производства. Микрозаймы, кредитная карта и долг за разбитую арендованную машину — в сумме триста сорок тысяч.
— Вот и вся «псковская прописка для работы», — Злата щёлкнула ногтем по экрану. — Мальчик прячется от коллекторов. В Ярославле его знают в лицо, а тут — чистый лист. И прятаться он решил в комнате твоего ребёнка.
Я сидела, сжимая в руках холодную кружку, и меня трясло. Не от злости даже — от омерзения. Три месяца я терпела, уговаривала сына потерпеть, покупала продукты на пятерых и стирала чужие вещи.
Глеб вернулся в шесть, раньше обычного. Увидел Злату, увидел ноутбук на столе, увидел моё лицо — и сразу как-то съёжился. Плечи его опустились, бородка будто поникла.
— Глеб, — сказала я. — Сколько?
— Что сколько? — он попытался сделать удивлённое лицо.
— Сколько ты им должен? Ты написал «я им должен».
— Ника, давай без посторонних…
— Злата не посторонняя. Злата сейчас единственный человек, который на моей стороне. Сколько?
Муж тяжело опустился на табурет. Тот самый, на котором позавчера отказался со мной разговаривать.
— Шестьдесят тысяч, — выдавил он. — На ремонт. После потопа. С отпускных.
— То есть не ты им должен, а они? С наших отпускных, Глеб. С тех, что мы откладывали Тимофею на лагерь в Анапе.
— Ника, она же меня вырастила…
— Она тебя использует как дурочка! — я развернула к нему ноутбук. — Смотри! Смотри, Глеб! Вот её квартира, вот её олени, вот двадцать восемь тысяч в месяц! А вот долги её сыночка, которого она прячет у нас! Ты ей должен? Это она тебе должна шестьдесят тысяч и три месяца жизни нашего сына!
Глеб долго смотрел в экран, и я видела, как у него дёргается щека. Потом он поднял на меня глаза — растерянные, мокрые. Но в них по-прежнему было то самое вечное «а может, как-нибудь договоримся».
— Может, она просто не хотела нас нагружать… — пробормотал он.
— Хватит ныть, — Злата убрала сигарету в карман. — Глеб, послушай меня внимательно. Квартира — личное имущество Вероники. Ты здесь зарегистрирован с её согласия, и это согласие можно отозвать. Выбирай, на чьей ты стороне. У тебя ровно час до прихода участкового.
Лейтенант Ковригин оказался молодым, рыжим и очень спокойным. Он долго изучал выписку из реестра, потом свидетельство о наследстве, потом паспорт Риммы Аркадьевны с ярославской пропиской. Тётка мужа всё это время стояла посреди гостиной, уперев руки в бока, как памятник незыблемому праву на чужую жилплощадь.
— Гражданка Широкова, вы собственник этой квартиры? — спросил он вежливо.
— Я тётя! — гаркнула она. — Я Глеба с пелёнок растила! Глеб, скажи им!
Все посмотрели на моего мужа. Он стоял у стены, бледный, с курткой в руках, и молчал. Тимофей выглядывал из-за двери спальни и тоже смотрел на отца.
— Тётя Римма, — тихо сказал Глеб. — Вы мне про потоп капитальный ремонт соврали.
— Что-о-о?!
— Квартиру вы сдаёте. Я видел объявление. И про долги Стаса я теперь тоже знаю.
На секунду в комнате повисла тишина. Начёс Риммы Аркадьевны мелко затрясся. А потом она повернулась ко мне, и я увидела в её маленьких глазах настоящую, неприкрытую ненависть.
— Это ты! Ты его накрутила, змея! Ты нашу семью разрушила!
— Вашу семью разрушило враньё и наглость, — я шагнула вперёд, загораживая собой сына. — И ваш сын, который курит на балконе над детской кроватью и удаляет ребёнку игры, чтобы занять его ноутбук. Я терпела три месяца. Думала у вас и правда проблема, но вы каждый день лгали и выгораживали своего ленивого сынка. Хватит.
— Гражданка, собирайте вещи, — Ковригин поднялся. — Собственник требует освободить помещение. Если откажетесь, составлю протокол. Самоуправство и неповиновение законным требованиям — это уже совсем другой разговор.
Стас вылетел из детской с рюкзаком в одной руке и моим ноутбуком в другой. Лейтенант ловко перехватил его за рукав и забрал технику. Стас попытался было возмутиться, но наткнулся на взгляд Златы и захлопнул рот.
— Это не твоё, — сказала она отчеканивая каждое слово. — Ещё одно движение — и к вашим четырём производствам прибавится пятое. Уголовное за воровство.
— Да чтоб вы все провалились! — взвизгнула Римма Аркадьевна, запихивая в клетчатую сумку мой фартук с подсолнухами.
— Фартук оставьте, не воруйте, — сказала я. — И чашку с совой тоже.
Она швырнула фартук на пол, а чашку грохнула на тумбочку так, что ручка треснула. Тимофей тихонько ойкнул. Я обняла его и почувствовала, как он прижимается ко мне всем своим худеньким телом.
Через полчаса прихожая опустела. Глеб так и стоял у стены, сжимая куртку, и смотрел на меня.
— Ника, я… Я поеду, отвезу их на вокзал. Ночной в двадцать три сорок.
— Отвези, — кивнула я. — А потом поезжай к маме. Мне нужно время, Глеб. И замки я завтра поменяю.
— Ты меня выгоняешь?
— Я спасаю нашего сына, — сказала я. — От людей, которых ты сам сюда привёл. А когда поймёшь, где твоя семья, — позвони. Но решать за меня, кому жить в моём доме, ты больше не будешь никогда.
Он кивнул, дверь закрылась мягко, почти беззвучно. Тимофей потянул меня за рукав.
— Мам, а комната теперь опять моя?
— Твоя, родной. Сейчас проветрим — и твоя.
Я распахнула окно в детской, и в комнату ворвался ледяной ноябрьский ветер, выдувая табачную вонь. Внизу, у подъезда, горели фары нашей «Шкоды». Римма Аркадьевна волокла к машине клетчатую сумку, Стас плёлся следом, и тут под фонарём из темноты шагнули двое в одинаковых тёмных куртках.
— Мам! — заорал Стас на весь двор, пятясь к подъезду. — Мама, это они! Они нас нашли! Глеб, открывай дверь, открывай!
Но дверь подъезда за ним уже захлопнулась, а ключей у него больше не было.
