Ключи звякнули о бетонную плитку дорожки и отскочили прямо под куст пионов.
Вера не наклонилась за ними. Она стояла у калитки, которую помнила перекошенной и привязанной проволокой к столбу. Теперь калитка была свежевыкрашена в изумрудный цвет и висела на кованых петлях.
— Вера, ты чего застыла? — Лариса подтолкнула её локтем. — Мы точно туда приехали? Ты же говорила, что здесь всё в руинах.
— Говорила, — глухо ответила Вера. — Потому что так оно и было.
Эльвира Карповна, их риелтор, сдвинула на лоб тёмные очки и присвистнула. Посёлок Лисья Падь утопал в июньской зелени. Над соснами тянулись ленты облаков, а с реки доносилось кряканье уток.
За забором, где весной торчал бурьян выше человеческого роста, теперь зеленел газон. Возле качелей с полосатым тентом лежал детский самокат. Вера заглянула в сад, и пальцы у неё разжались сами собой.
***
Всё началось прошлой осенью, когда умерла Антонина Фёдоровна, свекровь Веры.
Дом в Лисьей Пади достался её сыну Глебу. Вера смотрела на это наследство без малейшего восторга. Ей было сорок шесть лет, она работала синоптиком на аэрологической станции и дважды в сутки отправляла в небо метеозонды.
Работа требовала точности и выдержки, а для души у Веры был любительский театр «Сверчок» при Доме культуры. Там она играла уже двенадцать лет, от Раневской до Бабы-яги в детских утренниках. Высокая, худощавая, с короткой седеющей стрижкой и подвижным лицом, она умела одной бровью выразить больше, чем иной актёр целым монологом.
Глеб был моложе её на два года. Плотный, с крупной головой и аккуратно подстриженной бородкой, он служил инспектором маломерного флота на водохранилище. Говорил он раскатисто и уверенно, будто всегда стоял на капитанском мостике.
— Вера, ты только представь! — воскликнул он, когда они ехали смотреть дом. — Свой участок, банька, река под боком. Ксюшка летом там загорать будет.
— Ксюша поступает в этом году, — напомнила Вера. — Ей не до загара.
— Ну так после поступления! — Глеб хлопнул ладонью по рулю. — Я тебе говорю, это золотое дно.
Золотое дно встретило их размытой глинистой дорогой. Последние три километра машина ползла, как утюг по болоту. На повороте у старой водонапорной башни колёса провернулись и увязли по самые диски.
— Приехали, — процедила Вера. — Глеб, я в лакированных туфлях.
— Сейчас вытолкаем, не кипятись!
Они толкали машину сорок минут. Вера испачкалась по колено, а Глеб бодро насвистывал. Когда наконец добрались до дома, она поняла, что лучше бы осталась в грязи.
Внутри царил ампир по-деревенски. Позолоченные пластиковые колонны, бархатные портьеры с кистями, фарфоровые пастушки на каждой полке. На стене висел ковёр с оленем и рядом — портрет самой Антонины Фёдоровны в шляпе с пером.
— Это же музей дурного вкуса, — Вера провела пальцем по пыльной позолоте. — Твоя мать здесь жила или королевский приём готовила?
— Вера, ей нравилось.
— Мне всё равно, что ей нравилось. Я сюда больше ни ногой. Ты меня слышишь? Ни ногой!
— Слышу-слышу, — Глеб примирительно поднял руки. — Сам всё сделаю. Ты даже не заметишь.
На обратном пути машина застряла ещё раз. Вера сидела на капоте, вытирала туфли листом лопуха и мысленно прощалась с Лисьей Падью навсегда.
***
Глеб действительно взялся за дело с невиданным пылом.
Каждую пятницу он закидывал в багажник инструменты, мешки с цементом, удочки и уезжал до воскресного вечера. Возвращался загорелый, пропахший костром, с мозолями на ладонях. Рассказывал о новом заборе, о беседке, о том, как ловил щук на перекате.
— Мужики с работы приезжали, — сообщил он однажды. — Корпоратив устроили, шашлыки. Начальство довольно.
— И сколько этот корпоратив стоил? — спросила Вера, перебирая сводки на завтра.
— Да ерунда, скинулись.
Вера не спорила. У неё был выпускной класс в театральной студии для подростков, которую она вела по вечерам, и бесконечные отчёты на станции. Лето надвигалось с грозовыми фронтами, и зонды улетали один за другим. Она даже радовалась, что муж при деле и не скучает.
Но однажды вечером дочь Ксения положила перед ней распечатку.
— Мам, вот смотри. Подготовительные курсы при архитектурном. Нужно оплатить до конца месяца.
Ксюша была тоненькая, рыжеватая, с упрямым подбородком отца и материнскими серыми глазами. Она рисовала с пяти лет и мечтала строить мосты.
— Оплатим, солнышко, — кивнула Вера. — Деньги на твоём счёте лежат.
Вечером она открыла банковское приложение и долго смотрела на цифры. Накопительный счёт, который они пополняли с рождения дочери, почти опустел.
— Глеб! — взревела она. — Подойди сюда.
Муж появился в дверях с полотенцем на шее.
— Что стряслось?
— Где деньги Ксюши?
Глеб поморщился.
— Вер, ну ты же понимаешь. Крыша текла, проводку менял, фундамент подливал. Дом без ремонта гниёт. Продадим потом дороже, всё вернём с лихвой.
— Ты взял деньги дочери на учёбу и закопал их в фундамент твоей матери?
— Не закопал, а вложил! — Глеб расправил плечи. — Я, между прочим, о семье думаю. Через год этот дом будет стоить как две квартиры.
— Через год Ксюше нужно будет платить за институт, а не любоваться твоей беседкой.
— Найдём, — отмахнулся он. — Ты всегда паникуешь раньше времени.
Он ушёл в ванную, а Вера ещё долго сидела над телефоном. Цифра на экране не менялась.
***
— Он из тебя верёвки вьёт, а ты молчишь! — Лариса стукнула ложечкой по краю креманки с мороженым.
Они сидели в летнем кафе у набережной. Лариса работала таксидермистом в краеведческом музее и говорила о жизни так же прямо, как о чучелах кабанов. Невысокая, круглолицая, с пышной копной крашеных каштановых волос, она обожала крупные бусы и ещё больше — справедливость.
— Я не молчу, — возразила Вера. — Я анализирую обстановку.
— Анализирует она! Пока ты анализируешь, он последнюю копейку в этот сарай унесёт. Слушай, а продай его.
— Как продать? Дом на Глебе.
— Глеб же сам говорит, что продавать собирается, — прищурилась Лариса. — Вот и найди ему покупателя. Сделай сюрприз. Пусть порадуется, что жена такая хозяйственная.
Вера помешала ложечкой подтаявшее мороженое.
— Кто его купит? Туда дорога как после бомбёжки.
— А вот это мы сейчас узнаем! — Лариса уже набирала номер. — Эля, привет, золотая моя. Ты ещё торгуешь домами? Срочно нужна. Да, прямо сейчас.
Эльвира Карповна явилась через двадцать минут. Ей было под шестьдесят, но двигалась она как фигуристка: стремительно и с разворотом. Ярко-красная помада, массивные серьги-кольца, цветастая шаль на плечах и взгляд, которым она, казалось, видела собеседника насквозь.
— Лисья Падь? — переспросила она, усаживаясь. — Деточка, туда с прошлой весны асфальт положили. Губернатор к себе на дачу дорогу тянул, а заодно и посёлок обустроили. Цены там взлетели как ваши зонды.
Вера медленно отложила ложку.
— Асфальт? С прошлой весны?
— С апреля, если точно. Я там два участка уже продала. А что такое, лапушка?
— Ничего, — Вера улыбнулась той самой улыбкой, после которой у неё в спектаклях обычно кто-нибудь падал замертво. — Мой муж каждые выходные возвращается с грязью на колёсах. Говорит, застревает.
Лариса и Эльвира переглянулись.
— Едем смотреть, — решительно заявила риелтор. — В четверг вечером. Сюрприз так сюрприз.
***
И вот теперь Вера стояла у изумрудной калитки, а её ключи лежали под пионами.
В саду, под раскидистой старой яблоней, стоял плетёный шезлонг. На нём полулежала молодая женщина в соломенной шляпке и белом сарафане. Рядом на расстеленном пледе девочка лет шести строила домик для кукол из шишек.
— Это кто? — шёпотом спросила Лариса.
— Понятия не имею, — так же тихо ответила Вера.
Её взгляд скользнул по дому. Веранда, отделанная светлой вагонкой. Новые пластиковые окна. А на подоконнике, прямо у входа, стояла высокая ваза синего кобальта с золотыми журавлями.
Эту вазу Вера двадцать лет назад привезла из Гжели и подарила свекрови на юбилей. Антонина Фёдоровна тогда поджала губы и сказала: «Спасибо, Верочка, но мне больше по душе хрусталь». А потом всю жизнь держала вазу на самом видном месте.
— Девочки, — Эльвира Карповна поправила шаль. — Спрячьтесь вон за дерево. Я схожу на разведку.
— Эля, ты куда? — ахнула Лариса.
— Работать, золотая. Не мешайте профессионалу.
Вера с Ларисой юркнули за толстую берёзу у соседнего забора. Эльвира Карповна толкнула калитку и вошла во двор с таким видом, будто её здесь давно ждали.
— Добрый вечер, хозяюшка! — пропела она. — Не пугайтесь, я местная. Ну как местная, присматриваю тут домик для себя. Гадаю по руке между делом, кому интересно.
Молодая женщина приподняла шляпку. Ей было едва за тридцать. Гладкие светлые волосы, пухлые губы, нежный румянец и выражение лица довольной кошки, которой досталась вся сметана.
— Гадаете? — оживилась она. — Ой, как интересно! Мила, поздоровайся с тётей.
— Здравствуйте, — буркнула девочка, не отрываясь от шишек.
— Дайте-ка ручку, милая, — Эльвира Карповна присела на край шезлонга. — О, какая линия сердца! Тут у вас большая любовь. Мужчина в форме, верно?
— Верно! — ахнула блондинка. — Мой Глебушка в инспекции работает. Я тоже там, диспетчером. Мы так и познакомились.
— А вот тут, — риелтор многозначительно постучала ногтем по ладони, — была у него преграда. Женщина. Старше вас.
Блондинка понизила голос:
— Жена у него была. Пила страшно, бедный Глеб с ней намучился. А весной сгорела за неделю. Сорок дней недавно отметили. Глебушка так переживал, бедняжка.
Вера за берёзой не шевелилась. Лариса крепко держала её за локоть.
— Ай-ай-ай, — сочувственно закачала головой Эльвира Карповна. — А вы, значит, теперь здесь хозяйка?
— Почти! — блондинка показала безымянный палец с колечком. — Осенью распишемся. Дом он на меня перепишет, обещал. Он ведь всё тут своими руками сделал, представляете? Для нас с Милочкой.
— А вазочка какая у вас чудная на окне.
— Это от его покойной мамы. Я её Глебушкиной бывшей ни за что бы не отдала, — блондинка улыбнулась. — Меня, кстати, Снежана зовут. Вы приезжайте ещё, погадаете Глебу. Он по выходным здесь.
Вера отступила глубже в тень берёзы. Её не просто обманывали. Её похоронили, оплакали и помянули на её же деньги.
***
Обратно ехали молча до самой трассы. Асфальт стелился ровной серой лентой, и машина шла мягко, как по маслу.
— Ну, Глебушка, — наконец выдохнула Лариса. — Ну, вдовец безутешный. Это ж надо было такое придумать!
— Пьяница, — медленно проговорила Вера. — Я. Пьяница. Я за последние десять лет бокал шампанского на Новый год допить не могу.
— Тут не в шампанском дело, — Эльвира Карповна вела машину одной рукой. — Он себе запасной аэродром строил. На деньги вашей дочки.
— Что будешь делать? — спросила Лариса. — Скандал? Выкинешь его вещи с балкона?
— Скандал он переживёт, — ответила Вера. — Он же всегда сухим из воды выходит. Скажет, что она всё выдумала. Что сама ему на шею повесилась.
Лариса вдруг хлопнула себя по колену.
— Верка! А ведь ты у нас покойница!
— Спасибо, напомнила.
— Да нет же! Ты актриса! Ты в «Пиковой даме» графиню играла так, что у меня мурашки неделю не проходили. Явись к ней ночью. Призраком безвременно ушедшей жены!
Вера повернулась к подруге и внимательно на неё посмотрела.
— Ты шутишь?
— Ни капельки! Грим, вуаль, бледность. Она же суеверная, раз гадалке руку протянула. Пусть сама оттуда сбежит. И Глебушку своего бросит.
Эльвира Карповна засмеялась басом и посигналила встречной фуре.
— Девочки, я в деле! Подвою из кустов. У меня голос как у пароходной сирены.
Вера долго молчала. Потом достала телефон и открыла календарь.
— В субботу у нас в театре костюмерная открыта, — сказала она. — Возьму платье графини. И парик.
***
В пятницу вечером Глеб слёг с температурой.
Он лежал на диване, укутанный пледом, и жалобно кашлял. Рядом стоял поднос с таблетками и стаканом морса.
— Вер, я завтра не поеду, — простонал он. — Никак. Помираю.
— Лечись, — сочувственно кивнула Вера. — А я к маме съезжу. Давно обещала помочь с рассадой.
— Езжай, конечно, — Глеб натянул плед до подбородка. — Тёще привет.
Вера наклонилась и поправила ему подушку.
— Выздоравливай, дорогой. Тебе силы скоро понадобятся.
— Это зачем?
— Дом продавать, — невинно улыбнулась она. — Ты же сам говорил, что он скоро будет стоить как две квартиры.
Глеб что-то промычал и отвернулся к стене.
***
В половине двенадцатого ночи Лисья Падь спала.
Над соснами висела полная луна, крупная и желтоватая. От реки тянуло туманом, он стелился по низинам молочными лентами. Где-то у водонапорной башни ухала сова.
Вера стояла за кустами сирени у забора. На ней было длинное платье из серого шифона с потёртым кружевом, на голове — седой парик с распущенными прядями. Лицо покрывал толстый слой белого грима, глаза были обведены тёмными тенями до самых скул. Сверху лёгкой дымкой ниспадала чёрная вуаль.
— Мать честная, — прошептала Лариса, отшатнувшись. — Верка, я тебя сама боюсь.
— Это хорошо, — тихо ответила Вера. — Занимайте позиции.
Лариса шмыгнула к задней стене дома. Эльвира Карповна, в тёмном спортивном костюме, исчезла в зарослях малины у сарая.
Ровно в полночь Вера подошла к окну спальни и трижды медленно постучала костяшками пальцев по стеклу.
Тишина. Потом изнутри скрипнула кровать.
Тук-тук-тук — отозвалось со стороны кухни. Это Лариса. Тук-тук — у веранды. Тук-тук-тук — от сарая.
В доме вспыхнул свет. Дверь веранды приоткрылась, и на крыльцо вышла Снежана в ночной рубашке, с фонарём в руке.
— Кто здесь? — дрожащим голосом спросила она. — Я сейчас полицию вызову!
Вера вышла из тени яблони. Луна осветила её белое лицо под вуалью. Она двигалась медленно, плавно, почти не переставляя ног под длинным подолом.
— Не вызовешь, — произнесла она низким, протяжным голосом, от которого даже сова умолкла. — Мёртвым полиция не указ.
Фонарь в руке Снежаны заплясал.
— Вы… вы кто?
— Я жена его, — Вера подняла бледную руку. — Та, что спит в сырой земле. Сорок дней прошло, а ты в моём доме. На моей подушке. Мою вазу на окно поставила.
— Я не знала! — пискнула Снежана. — Он сказал, что вы умерли!
— Умерла, — согласилась Вера. — От его лжи и умерла. Уходи отсюда, девонька. Проклят этот дом. И он проклят. Кто останется с ним — пойдёт следом за мной.
Из малинника раздался вой. Низкий, тягучий, переходящий в визгливый плач. Эльвира Карповна вкладывала в него весь свой богатый жизненный опыт.
Снежана выронила фонарь. Он покатился по ступенькам, высвечивая пятна на траве. Она развернулась, влетела в дом и с грохотом задвинула засов.
— Мама! — заплакала в доме девочка.
— Под одеяло, Мила! Быстро!
Вера стояла ещё минуту, глядя на освещённые окна. Потом развернулась и так же медленно растворилась в тумане.
***
В машине Лариса тряслась от хохота, уткнувшись лицом в колени.
— Эля, ты… ты выла как волчица на пенсии!
— Я тридцать лет в ипотечном отделе проработала, — хмыкнула Эльвира Карповна, выруливая на трассу. — Знаешь, сколько раз мне хотелось так взвыть?
Вера стирала грим влажными салфетками. Под белой маской проступало её обычное лицо, усталое, но довольное.
— Ты как, Вер? — Лариса наконец отдышалась. — Не жалко её?
— Девочку жалко, — подумав, ответила Вера. — Ей не повезло с матерью, которая верит любому вранью. А Снежане урок. Пусть в следующий раз спросит, где похоронена покойная жена. И сходит на могилку.
***
В воскресенье днём Глеб вскочил с дивана, едва ему позвонили.
Вера в соседней комнате гладила Ксюшино выпускное платье и слышала каждое слово.
— Снежа, ты что несёшь? Какой призрак? Ты выпила, что ли?.. Какая вуаль?.. Подожди, не клади трубку! Снежана!
Тишина. Потом снова набор номера. Снова короткие гудки.
Глеб вышел в коридор бледный, взъерошенный, с телефоном в руке.
— Глеб, что случилось? — участливо спросила Вера. — Ты прямо с лица спал.
— Ничего. С работы звонили. Неприятности.
— Серьёзные?
— Да так, — он сглотнул. — Отчёт не сходится.
К вечеру он уехал «по работе» и вернулся за полночь. Молча прошёл в ванную и долго стоял под душем.
Всю неделю Глеб ходил чернее тучи. Отвечал невпопад, забывал поесть, вздрагивал от каждого звонка. Ксюша несколько раз спрашивала, что с отцом.
— Простыл и не долечился, — объясняла Вера. — Пройдёт.
В пятницу Глеб не поехал на дачу.
— Вер, — сказал он за ужином, глядя в тарелку. — Я дом продаю.
— Как же так? — Вера подняла брови. — Ты же говорил, золотое дно.
— Соседи жалуются, — пробормотал он. — Вой там какой-то по ночам. Собаки, что ли, бродячие. Председатель звонил, ругался. Не хочу я больше туда.
— Ну что ж, раз ты так решил, — Вера кивнула. — У Ларисы есть знакомая риелтор. Очень толковая. Хочешь, я сама всем займусь? Ты же болел, тебе отдохнуть надо.
Глеб поднял на неё взгляд. В нём было что-то затравленное.
— Займись. Пожалуйста. Только побыстрее.
***
Эльвира Карповна продала дом за двенадцать дней.
Покупатели, молодая пара с близнецами, пришли в восторг от беседки, бани и нового забора. Вазу с журавлями Вера забрала себе. Портрет Антонины Фёдоровны в шляпе с пером Глеб увёз в гараж к брату.
В день сделки Глеб подписал бумаги, не читая. Руки его подрагивали, а по виску катилась капля пота.
Вечером он положил на стол пухлую пачку купюр, перетянутую резинкой.
— Это Ксюше, — сказал он хрипло. — На учёбу. Всё, что было потрачено. И сверху.
— Какой ты заботливый отец, — Вера пересчитала деньги, не торопясь, и убрала их в сумку. — Спасибо, Глеб. Ксюша будет тебе благодарна.
— Вер, а ты… ничего не хочешь мне сказать?
— Хочу, — она застегнула сумку. — Я в отпуск уезжаю. На море. На месяц.
— Одна?
— Одна. Двадцать лет мечтала. А ты дома поскучай. Тебе полезно.
***
Через неделю Вера сидела на балконе маленькой гостиницы в Гурзуфе.
Внизу шумело море, бирюзовое у берега и густо-синее у горизонта. Кипарисы стояли тёмными свечами вдоль набережной. На горе Аю-Даг лежала лёгкая дымка, а по пляжу носились чайки, выхватывая у туристов кукурузу.
Телефон зазвонил в полдень.
— Ты подала на развод?! — Глеб почти кричал. — Мне повестка пришла! Вера, ты в своём уме?
— В полном, — она отпила из бокала холодного лимонада. — Я ведь, оказывается, умерла. Ты даже справил сорок дней. От пьянства.
В трубке повисла тяжёлая пауза.
— Вера… это ты была? Там, ночью?
— Глеб, ты о чём? Я у мамы рассаду высаживала.
— Это ты! — голос у него сорвался. — Снежана теперь со мной не разговаривает! Она на работе от меня шарахается! Перевелась в другой отдел!
— Бедняжка, — сочувственно протянула Вера. — Наверное, совесть замучила. С чужими мужьями такое случается.
— Я тебе всё объясню!
— Объясни своему отражению. Мне не нужно. Деньги Ксюши у Ксюши. Квартиру я купила на свои, ещё до тебя, если помнишь. А дом ты сам продал.
— Вера, подожди!
— Глебушка, — мягко сказала она, — покойницы не возвращаются. Даже к таким заботливым мужьям.
Она нажала «отбой» и выключила звук.
***
Осенью Вера вернулась на станцию загорелая и посвежевшая. Коллеги говорили, что она помолодела лет на пять. В театре ей дали роль Вассы Железновой, и на премьере зал аплодировал стоя.
Ксюша поступила в архитектурный на бюджет. Деньги, отданные Глебом, ушли на хороший ноутбук, на чертёжный стол и на поездку с курсом в Петербург.
— Мам, а почему папа больше не приходит? — спросила она однажды.
— Потому что папа теперь живёт сам по себе, — спокойно ответила Вера. — Захочет — придёт. Дверь для тебя всегда открыта, а для него — по записи.
Глеб снимал комнату в коммуналке у вокзала. Он похудел, поседел и стал брать ночные дежурства на водохранилище. Коллеги перешёптывались за его спиной, а начальство дважды намекало, что пора бы ему на пенсию.
Снежана при каждой встрече в коридоре инспекции отворачивалась. Однажды она всё-таки остановилась возле него.
— Ты знаешь, что я до сих пор свет на ночь не выключаю? — прошипела она. — Мне этот голос снится. Мила в садике всем рассказывает про бабушку в вуали. Из-за тебя, Глеб! Всё из-за тебя!
— Снежа, это всё ерунда, не было никакого призрака…
— Не было? — она сузила глаза. — А сорок дней были? А пьяница-жена была? Знаешь, кто ты после этого? Ты не мужчина. Ты флюгер ржавый!
Она ушла, громко стуча каблуками. Глеб остался стоять в коридоре, сжимая в руках никому не нужный отчёт.
А Вера в это время сидела на крыше аэрологической станции и смотрела, как в небо уходит очередной зонд. Белый шар поднимался всё выше, к самому краю облаков. Там, наверху, дул сильный ровный ветер, и он нёс шар в ясную даль.
