Дверь ударила о стену с таким грохотом, что с полки в прихожей упала ваза с сухоцветами. Виктор стоял на пороге, красный, с перекошенным от злости лицом, тяжело дыша. Юля сидела на диване с книгой на коленях и молча подняла на него глаза.
— Ты зачем моей матери звонила?! — голос его срывался. — Кто тебя просил лезть в мои дела?!
Юля спокойно заложила страницу и отложила книгу на подлокотник.
— Добрый вечер, Виктор. Обувь можешь оставить в коридоре, если тебе не трудно.
— Мне не до обуви! — он шагнул ближе. — Побежала ябедничать?! Как в детском саду?!
— Я позвонила и рассказала, что мой муж получил наследство, продал дедову дачу за четыре миллиона и потратил их на телевизор, приставку и автомобиль, — Юля говорила ровно, чётко, без единой дрожи. — Это не ябеда. Это факты.
Виктор швырнул ключи на тумбу. Они проехались по лакированной поверхности, упали на пол. Он даже не нагнулся за ними.
— Это мои деньги! Моё наследство! Я имел полное право распорядиться ими как хочу!
— Никто и не спорит, — Юля подняла подбородок. — Ты имел право. И ты им воспользовался. Телевизор шестьдесят пять дюймов, игровая приставка последней модели, кресло с подставкой для ног, ещё с десяток коробок по мелочи. Великолепно. Но когда я уезжала к маме на неделю, ничего этого не было. А когда вернулась, квартира превратилась в выставочный зал электроники.
— И что?! Я для дома старался! Для нас!
— Для нас, — повторила Юля без выражения. — Четыре миллиона. Я могла бы продать свою однокомнатную, ты бы добавил, и мы взяли бы нормальную двушку. Но ты решил иначе. Без меня. Даже не предупредив.
Виктор замотал головой так, словно отгонял назойливую муху.
— Опять ты со своими планами! Квартиру, квартиру! Что за одержимость?! У нас есть крыша над головой!
— Над моей головой, — уточнила Юля. — Это моя квартира, Виктор. Ты в ней живёшь. Бесплатно, между прочим. Без аренды, без коммуналки — потому что я за всё плачу сама.
Виктор подошёл вплотную. Ноздри его раздувались, вена на виске пульсировала.
— Ты что, попрекаешь меня жильём?!
— Нет, — Юля поднялась с дивана. — Я напоминаю факт. Когда ты переезжал сюда, ты был счастлив. Говорил: «Юля, как здорово, не надо платить за аренду, это же экономия». Помнишь? Или память короткая?
— Это было давно!
— Недавно, — поправила Юля. — И тогда тебя всё устраивало. Метраж, потолок, стены. А теперь, когда ты спустил наследство и тебе на это указали, тебе вдруг стало тесно.
Виктор начал ходить по комнате взад-вперёд. Его шаги были резкими, нервными, он задевал мебель и не замечал этого.
— Я хочу другой жизни! Понимаешь ты?! Другой!
Юля помолчала. Посмотрела на него внимательно, прищурившись.
— Другой жизни, — повторила она медленно. — Без меня, надо полагать. Но с телевизором, приставкой и машиной.
— Да при чём тут приставка?!
— При том, Виктор. При том, что ты не расширение нашей жизни устроил, а побег из неё. В экран. В кресло. В машину. А теперь тебе мешает всё вокруг — и квартира, и я в придачу.
Виктор остановился. Его трясло, он не мог стоять на месте, но и ходить тоже не мог. Что-то тёмное поднималось в нём, что-то жгучее, чему он не хотел сопротивляться.
— А может, и правда мешает! — выплюнул он. — Может, мне тошно приходить домой и видеть одно и то же! Одну и ту же еду — как в столовке! Одни и те же разговоры, от которых хочется уснуть стоя!
Юля не шелохнулась.
— Договаривай, — сказала она тихо. — Ты ведь хотел ещё что-то добавить. Не стесняйся, Виктор, ты уже разогнался.
— И в постели всё одинаково! — выкрикнул он. — Скучно! Как по методичке!
У Юли дрогнули губы. Она сглотнула, но не отступила. Стояла, выпрямившись, глядя ему в лицо.
— И выглядишь ты уже не очень, — добавил он, словно не мог остановиться, словно каждое слово приносило ему удовольствие. — Не как раньше. Сильно не как раньше.
Юля кивнула. Медленно. Тяжело. Будто записывала каждое его слово на каменную табличку.
— Квартира — конура. Еда — столовка. Внешность — не та. Постель — скучная. Правильно подвожу итог?
Виктор молчал. Но в его глазах не было и тени раскаяния. Он выпрямился, словно гордился собой. Юля плакала — тихо, беззвучно, только слёзы катились по щекам, а он стоял и смотрел на это, и на его лице мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
— Поплачь, поплачь, — бросил он, — может, полегчает.
Юля вытерла лицо тыльной стороной ладони. Достала телефон из кармана. Пальцы скользнули по экрану — быстро, уверенно, без единого промаха.
— Что ты делаешь? — насторожился Виктор.
— Подаю на развод, — ответила Юля, не поднимая головы. — Электронная подача заявления. Двадцать первый век, всё просто.
Виктор фыркнул.
— Ты блефуешь.
Юля повернула к нему экран. На нём светилось подтверждение. Дата, фамилии, номер заявления.
— Читай, — сказала она. — Всё по форме. Не блеф.
Виктор побледнел. Секунду назад он наслаждался её слезами — она ведь плакала, она ведь сдавалась. И вдруг — развод. Как ведро ледяной воды на голову.
— Ты… ты с ума сошла?! Из-за телевизора?!
— Из-за телевизора? — Юля усмехнулась, и в этой усмешке не было ни грамма веселья. — Нет, Виктор. Из-за «конуры». Из-за «клоповника». Из-за «столовки». Из-за того, что ты стоял передо мной полчаса и перечислял, какая я никчёмная. А когда я заплакала, ты стоял и получал от этого удовольствие. Вот за это. Так что забирай свои вещи и иди к своей новой жизни.
— Какой жизни?! Куда?!
— Это уже не моя забота. У тебя есть машина. Большая, крутая. Метраж побольше, чем в моей «конуре». Сиденья откидываются, будет уютно.
Виктор не успел ответить — Юля шагнула к игровой приставке и начала отсоединять провода. Спокойно, методично, как будто делала это каждый день. Аккуратно смотала кабели, сложила приставку в коробку, которая всё ещё стояла в углу. Потом взялась за кресло — игровое, тяжёлое, за сорок тысяч — и потащила его к двери.
— Юля, прекрати! — Виктор бросился наперерез, но она уже толкала кресло через порог.
— Пять минут назад ты говорил, что задыхаешься тут. Что стены давят. Что потолок на голову падает. Я всего лишь следую твоим пожеланиям, Виктор. Ты хотел другой жизни — получай.
Она вытолкала кресло на лестничную площадку. Вернулась. Достала из обувницы его ботинки. Вынесла. Поставила аккуратно рядом с креслом.
Юля достала телефон, набрала номер. Виктор замер посреди комнаты.
— Кому ты звонишь?!
— Нина Павловна? Добрый вечер. Да, это Юля. Подготовьте, пожалуйста, Виктору место. Он переезжает. Да, сейчас. Нет, не шучу. Ему не нравится моя квартира. Говорит, конура и клоповник. Объяснил мне, что я плохо готовлю, плохо выгляжу, и вообще живу неправильно. Так что я его отпускаю к новой жизни. Да, заявление на развод уже подано. Спасибо, Нина Павловна. Я в порядке. До свидания.
Она нажала отбой и убрала телефон в карман.
— Ты понимаешь, что у неё сейчас Светлана с Олегом и двумя детьми живёт?! — заорал Виктор. — Они квартиру продали, новую купили, ремонт полгода минимум! Там негде развернуться!
— Прекрасно понимаю, — кивнула Юля. — Но это не моя проблема. Твоя сестра продала квартиру, купила новую, делает ремонт. А ты продал дедову дачу и купил приставку. У каждого свои приоритеты. У Светланы, к примеру, приоритет — жильё для семьи. У тебя — экран побольше и руль покруче.
Виктор попытался поменять тактику. Голос стал тише, почти просительным.
— Ну хорошо, хорошо. Я погорячился. Наговорил лишнего. Бывает.
— «Бывает» — это когда вырвалось одно неосторожное слово, — отрезала Юля. — А ты перечислил всё. Методично. По пунктам. Квартира, еда, внешность, постель. Ты прошёлся по каждому сантиметру моей жизни. И ты наслаждался этим, Виктор. Когда я плакала, у тебя лицо было довольное.
— Ерунда…
— Не ерунда. Ты стоял и смотрел, как я реву, и тебе это нравилось. А теперь удивляешься, почему я подала на развод? Вот поэтому.
Юля подошла к телевизору. Шестьдесят пять дюймов, чёрный, блестящий, с диагональю больше, чем половина обеденного стола.
— Нет! — Виктор метнулся к ней. — Ты его поцарапаешь! Уронишь!
— Тогда бери сам, — Юля спокойно отступила. — И неси на площадку. К креслу и приставке.
Виктор обхватил телевизор обеими руками. Огромный, неудобный, нелепый. Прижал к себе, как щит, и зачем-то понёс к двери. Сам. Не сопротивляясь. Переступил порог, сделал два шага на площадку.
Дверь за его спиной захлопнулась. Щёлкнул замок.
— Юля! — он обернулся, но было поздно. — Юля, открой!
Тишина.
— Юля!!!
Дверь чуть приоткрылась — и ему в лицо полетели вещи. Рубашки, джинсы, свитер, зарядка от телефона, бритва, пачка документов. Всё это посыпалось на пол, вокруг него, как конфетти на каком-то безумном празднике. Дверь снова захлопнулась.
— Так не поступают! — заорал он в закрытую дверь и пнул её ногой. Она приоткрылась — он уже обрадовался, подумал, что жена одумалась, — но вместо этого в лицо ему прилетел пакет с остатками вещей. Пакет упал, и содержимое рассыпалось по кафельному полу площадки. Дверь захлопнулась снова. Окончательно.
Виктор стоял на лестничной площадке. В руках — телевизор. Вокруг — вся его жизнь, разбросанная по холодному полу. Кресло у стены, коробка с приставкой, ботинки, одежда, бритва.
Из-за двери раздался голос Юли — спокойный, ровный, без единой слезинки:
— Да, квартира небольшая, спорить не стану. Но она принадлежит мне. А вот что можешь предъявить ты — это большой вопрос.
Виктор медленно опустил телевизор на пол. Огляделся. Внизу хлопнула подъездная дверь, кто-то из соседей поднимался по лестнице. Виктор инстинктивно отодвинул кресло к стене, будто мог спрятать всё это великолепие.
Телефон зазвонил. Мать.
— Виктор, — голос Нины Павловны был ледяным. — Юля мне всё рассказала. Ты назвал её квартиру клоповником?
— Не сейчас…
— Именно сейчас! Тебе дед оставил дачу — светлая ему память. А ты продал её и купил приставку с телевизором! Ты соображаешь вообще?! Светлана квартиру купила, ремонт делает, с детьми на раскладушках спит — а ты приставку!
— И машину, — зачем-то добавил Виктор.
— И машину! Господи! Ты в этой машине теперь и живи, потому что у меня места нет! Светлана с Олегом и детьми — в маленькой комнате. Куда я тебя положу? На балкон?!
Виктор молчал. Сосед со второго этажа прошёл мимо, стараясь не наступить на разбросанные рубашки, покосился на телевизор и кресло, но ничего не сказал. Только покачал головой.
Нина Павловна продолжала:
— Звони жене. Извиняйся. Хоть ползком. Потому что ты, сынок, сам себе яму вырыл. Лопатой.
Связь оборвалась.
Виктор постоял ещё минуту. Потом подошёл к двери и постучал — тихо, костяшками пальцев.
— Юля. Я виноват.
— Наконец-то, — раздалось из-за двери. — Но вот что интересно: ты виноват не потому, что купил телевизор. Телевизор — твоё дело, твои деньги. Ты виноват потому, что решил унизить человека, который дал тебе крышу над головой. Который не взял с тебя ни копейки. Который готовил тебе, стирал за тебя. И этот человек — я.
— Я знаю…
— Нет, не знаешь. Потому что если бы знал, ты бы не стоял сейчас на площадке в обнимку с телевизором. Ты бы сидел на диване рядом со мной и говорил нормальные слова. Но ты выбрал другое. Ты выбрал «конуру», «клоповник» и «столовку». Ну вот. Наслаждайся.
— Юля, я могу продать машину, — он запнулся. — Вложить деньги. Как ты говорила.
За дверью повисла пауза.
— Знаешь, Виктор, — наконец ответила она. — Дело уже не в машине. Дело в том, что ты показал себя настоящего. Когда человеку хорошо, он добрый и ласковый. А когда ему указали на ошибку, он начинает крушить всё вокруг. Только ты крушил не мебель — ты крушил меня. Слово за словом. С наслаждением.
— Юля…
— Иди, Виктор. Иди к своей другой жизни. У тебя есть машина, телевизор, приставка. У тебя есть всё, что ты хотел. А у меня есть квартира. Да, маленькая. Да, однокомнатная. Но моя. И мне в ней сегодня будет просторнее, чем вчера. Сильно просторнее.
Виктор отступил от двери. Посмотрел вокруг: кресло, телевизор, коробка, одежда на полу. Вся его новая жизнь — вот она, уместилась на лестничной площадке.
Он достал телефон и вызвал такси, его машина была в автосалоне на апгрейди и только через пару дней он сядет за руль. Через десять минут стоял у подъезда, окружённый своим добром. Водитель посмотрел на кресло, телевизор, коробку и покачал головой.
— Не влезет, — сказал он. — Грузовое надо заказывать.
Виктор стоял посреди двора. В кармане лежал телефон с непрочитанными сообщениями от матери. На депозите было двести пятьдесят тысяч рублей. Четыре миллиона — целая дедова дача, все его годы труда, весь его пот, — превратились в кресло, приставку и телевизор, который не влезает в такси. А за спиной — закрытая дверь квартиры, которая никогда не принадлежала ему.
Юля стояла посреди комнаты. Там, где час назад возвышался огромный экран, теперь было пустое место у стены. Там, где стояло игровое кресло, остался вмятый след на ковре. Провода от приставки свернулись у розетки.
Она собрала провода и выбросила их. Потом села на диван. Посмотрела на экран телефона — подтверждение заявления. Она не плакала. Слёзы кончились ещё тогда, когда Виктор перечислял её недостатки. Остались только тишина и пустая комната. Маленькая, да. Однокомнатная. С невысокими потолками и старым ковром. Но — своя.
