Анастасия купила эту двушку за три года до свадьбы. Сама, без помощи родителей, на деньги, которые откладывала с первой зарплаты. Пятьдесят два квадратных метра в пятиэтажке недалеко от центра — не новострой, зато свои, честные, с историей. Она делала здесь ремонт сама: выбирала цвет стен, плитку в ванной, светильники над кухонным столом. Знала каждый угол.
Когда они расписались с Никитой, вопрос о том, где жить, даже не возникал. Его съёмная комната в другом районе против её собственной квартиры — выбор очевидный. Никита переехал налегке, с двумя сумками и коробкой книг. Анастасия тогда ещё думала: вот и хорошо, начнём без лишнего груза.
Груз появился позже. И звали его Лариса Борисовна.
Свекровь стала заглядывать примерно через месяц после свадьбы. Сначала редко — раз в две недели, принести домашнего варенья или «просто посмотреть, как вы тут». Потом чаще. Потом это превратилось в норму: вторник, пятница, иногда суббота. Лариса Борисовна приходила без предупреждения, снимала в прихожей пальто так, будто вешала его в собственном доме, и устраивалась в гостиной с видом хозяйки, которая ненадолго отлучилась и вернулась.
— Ничего не надо, я просто так, — говорила Лариса Борисовна, занимая лучшее кресло у окна. И оставалась до девяти вечера.
Никита всегда встречал мать с искренней радостью. Обнимал в прихожей, шёл на кухню ставить чайник, смеялся над её рассказами. Для него визиты были естественными, как погода. Он, кажется, вообще не задумывался, что Анастасии это может мешать.
Анастасия поначалу старалась. Улыбалась, предлагала пирожки, которые успела купить по дороге с работы, спрашивала свекровь о самочувствии. Лариса Борисовна отвечала благосклонно, но взгляд у неё при этом всегда был чуть оценивающий — так смотрят на временное явление, которому ещё предстоит доказать своё право находиться рядом.
Первый раз Анастасия попробовала намекнуть мужу где-то через месяц.
— Никита, можно попросить маму звонить заранее? Хотя бы за час. Я не всегда готова к гостям.
— К гостям? — Никита поднял взгляд от телефона. — Это же мама, не гости.
— Я понимаю. Но всё равно…
— Она живёт одна, ей скучно. Неужели тебе жалко, что она приедет посидеть пару часов?
Анастасия не ответила. Пара часов превращалась в весь вечер, но объяснять это не хотелось. Никита не слышал — или делал вид, что не слышит.
Однажды в пятницу вечером Лариса Борисовна задержалась дольше обычного. Потом позвонила соседке, потом попросила Анастасию найти в интернете расписание поликлиники, потом вдруг оказалось, что она сильно устала и ей тяжело ехать домой на автобусе.
— Ничего, если я у вас переночую? — сказала свекровь таким тоном, будто это само собой разумелось. — Никитушка, постели мне на диване в гостиной.
Никита уже тянулся за подушкой из шкафа.
Анастасия стояла в дверях кухни и смотрела на всё это. Никто не спросил её мнения. Просто приняли решение в её квартире, как будто её здесь не было. Она молча вышла в спальню, закрыла дверь, легла поверх одеяла и долго смотрела в потолок. Снаружи доносился голос Ларисы Борисовны, что-то рассказывающей сыну, и его смех в ответ.
Суббота прошла тяжело.
С утра Лариса Борисовна освоилась окончательно. Попросила Анастасию сварить гречку, потому что от овсянки у неё «всегда несварение». Потом попросила принести плед, потому что в гостиной дует из окна. Потом выяснилось, что чай нужен покрепче, а тот, что Анастасия заварила, «совсем не чай, а вода покрашенная». Никита сидел рядом с матерью, смотрел телевизор и благодарно принимал тарелки и чашки, которые жена выносила из кухни.
Анастасия несколько раз поймала себя на том, что ходит между кухней и гостиной, как официант в маленьком кафе.
После обеда Лариса Борисовна попросила принести ей сумочку, которую оставила в прихожей. Анастасия принесла. Потом свекровь захотела валерьянку — «что-то давление поднялось» — и Анастасия пошла в аптечку. Потом Лариса Борисовна попросила найти пульт от телевизора, хотя пульт лежал у неё под рукой на подлокотнике.
К вечеру у Анастасии ныла шея и горело лицо. Не от усталости — от злости, которую она методично загоняла внутрь весь день.
Воскресенье было похожим. После завтрака Лариса Борисовна предложила помочь Анастасии «прибраться немного», пришла на кухню, подержала тряпку три минуты, потом сказала, что у неё «заломило поясницу», и снова ушла в гостиную. Никита ничего не заметил — он как раз смотрел футбол.
Когда в воскресенье вечером Лариса Борисовна наконец собралась домой, Никита вызвал ей такси, проводил до лифта, вернулся в квартиру довольный.
— Хорошо посидели, — сказал муж, падая на диван.
Анастасия молча мыла посуду. На раковине стояли чашки, тарелки, кастрюля из-под борща, который она варила в субботу, сковорода после яичницы утром. Никита лежал на диване и листал телефон. Анастасия стояла и мыла, и старалась не думать о том, что это её квартира, где она провела выходные как обслуживающий персонал.
— Никита, — сказала Анастасия, не оборачиваясь.
— М?
— Нам нужно поговорить. О маме.
Муж молчал секунду.
— Что опять не так?
Анастасия отложила губку, вытерла руки о полотенце и обернулась.
— Я не против, чтобы Лариса Борисовна приходила. Но договариваться заранее — это нормально. И оставаться на ночь без спроса — это не нормально. Я устала быть здесь… невидимой.
Никита поднялся с дивана, потянулся.
— Настя, ну что ты опять? Она одинокая женщина, ей нужно общение. Всегда так было, она привыкла бывать у меня. Просто теперь «у меня» — здесь.
— «У тебя» — это моя квартира. Я тут живу.
— Мы тут живём, — поправил Никита. — Вместе. Это наш дом теперь.
Анастасия посмотрела на мужа. Наш дом. Он говорил это так спокойно, так убеждённо, что, кажется, сам уже верил в это окончательно. Про то, что квартира куплена до свадьбы, что ремонт был сделан на её деньги, что каждый метр здесь — её выбор и её труд, — он, судя по всему, просто не думал. Или думал, но это ему мешало.
— Поговори с ней, пожалуйста, — попросила Анастасия. — Просто скажи, чтобы звонила заранее.
— Скажу, скажу, — отмахнулся Никита и пошёл в ванную.
Анастасия стояла на кухне одна, смотрела в окно. За стеклом было темно, горели фонари. На подоконнике стоял маленький горшок с алоэ, который она привезла ещё из своей первой съёмной комнаты. Старый, разросшийся, немного кривой. Своё.
Через неделю позвонила мама. Ксения Константиновна говорила ровно, без лишних слов, но Анастасия сразу почувствовала в голосе усталость.
— Настенька, мне нужно в город. Обследование назначили, кардиолог хочет несколько анализов подряд. Три дня, может, четыре. Каждый день ездить из Подмосковья неудобно, электрички сейчас ненадёжные. Я не хочу тебя обременять, можно в гостиницу…
— Мама, какая гостиница, — перебила Анастасия. — Приедешь ко мне, я постелю на диване. Поживёшь сколько нужно.
Ксения Константиновна помолчала.
— Точно не помешаю?
— Мама. Это моя квартира.
После разговора Анастасия вышла в гостиную, где Никита что-то смотрел в ноутбуке.
— Никита, мама приедет на несколько дней. Обследование у кардиолога, ей неудобно каждый день ездить из области. Побудет у нас.
Никита поднял голову от экрана. Выражение лица у него изменилось — не сразу, но изменилось. Сначала удивление, потом что-то похожее на недовольство.
— Когда?
— На следующей неделе. Ориентировочно дней пять, может, неделя.
— Неделя, — повторил Никита. Закрыл ноутбук, откинулся на спинку кресла. — Настя, ну зачем? Она же не одна живёт в своём городе?
— Она живёт одна. Папа умер три года назад, ты знаешь.
— Ну и что? Обследование — это же не операция. Приехала, сдала, уехала.
Анастасия смотрела на мужа и ждала, что он сейчас договорится, поймает себя, скажет что-то другое. Но Никита не поймал.
— Не хочу, чтобы посторонние люди жили у нас, — сказал муж.
Анастасия медленно опустила телефон на стол.
— Посторонние люди?
— Ну, не посторонние. Но всё равно. Это неудобно. Мы привыкли жить вдвоём, у каждого свои привычки. А тут на неделю…
— Никита, — произнесла Анастасия тихо, — твоя мать провела у нас всё прошлые выходные. Без предупреждения. Я готовила, убирала, подавала чай. И молчала. А ты сейчас говоришь, что моя мама — которой нужно пройти обследование у кардиолога — не может пожить здесь несколько дней?
— Это разные вещи, — упёрся Никита.
— Чем они разные?
Муж встал с кресла, прошёлся по комнате.
— Моя мама — это моя мама. Она всегда у меня бывала. А твоя мама — это чужая женщина для меня, гость. Долгий гость. Нам будет некомфортно.
Анастасия стояла посреди своей гостиной и смотрела на мужа. Не с обидой — с каким-то холодным удивлением. Как будто только сейчас увидела его по-настоящему, без привычного фона из совместного быта и ежедневной суеты.
— Твоей маме здесь делать нечего, — добавил Никита, будто ещё раз для ясности.
Анастасия молчала секунду. Потом ещё одну.
— Повтори, — сказала жена тихо.
— Я говорю, не надо её сюда привозить. Мы не гостиница.
— Мы, — повторила Анастасия. — Значит, мы не гостиница. А прошлые выходные — это как называется? Когда твоя мать занимала кресло двое суток, а я носила ей чай, плед и валерьянку?
Никита скрестил руки.
— Это другое.
— Объясни, чем другое.
— Мама не просила её звать. Она просто приехала, ей было неудобно уезжать поздно вечером.
— Никита, — Анастасия прислонилась к стене и прямо посмотрела на мужа. — Ксения Константиновна едет сдавать анализы к кардиологу. Три дня, может пять. Ей тяжело каждый день ездить из области. Это моя мать, она нуждается в помощи. А ты стоишь и говоришь — нам неудобно.
— Да, неудобно.
— При этом твоей маме удобно приходить без звонка, оставаться ночевать без спроса и просить принести ей пульт, который лежит у неё под рукой. Это удобно?
Никита дёрнул плечом.
— У мамы другой характер. Она привыкла так. Ты же знала, за кого выходила замуж.
— А ты, похоже, забыл, в чью квартиру переехал.
Муж замолчал. В комнате стало тихо — только с улицы доносился далёкий звук проезжающей машины.
— Что ты имеешь в виду? — наконец сказал Никита.
— Имею в виду, что эта квартира куплена мной. До нашей свадьбы. На мои деньги. Я выбирала здесь каждый метр обоев и каждую розетку. И именно поэтому я решаю, кто здесь живёт и кто приезжает в гости.
— Ты сейчас серьёзно? — Никита повысил голос. — Напоминаешь мне про квартиру? Мы женаты. Это наш общий дом.
— Общий дом — это когда оба принимают решения вместе. Когда ты привёз мать на ночь, ты спросил меня?
— Это спонтанно вышло.
— А когда она приходила в прошлую пятницу — тоже спонтанно? И в ту среду? И позапрошлые выходные?
Никита прошёлся по комнате, остановился у окна. Повернулся.
— Настя, хватит уже считать мамины визиты. Это некрасиво.
— Некрасиво — это запрещать мне приглашать собственную мать в мою собственную квартиру. — Анастасия выпрямилась. — Ксения Константиновна приедет. Я уже сказала ей об этом. И ты не можешь это отменить.
— Могу попросить тебя не делать этого.
— Просить — можешь. Я услышала. Ответ — нет.
Никита снова повысил голос — что-то про уважение, про то, что он тоже живёт здесь, про то, что Анастасия специально устраивает из этого скандал. Анастасия слушала и смотрела на него ровно. Где-то внутри что-то сдвинулось — не резко, а как тяжёлая мебель, которую давно двигали по сантиметру и наконец сдвинули совсем.
— Ты знаешь, что меня поражает, — сказала Анастасия, когда Никита остановился. — Ты ни разу не спросил, как она себя чувствует. Ксения Константиновна. Что за обследование, что кардиолог нашёл. Ни одного вопроса. Только — нам неудобно.
Никита открыл рот и закрыл.
— Вот именно, — сказала Анастасия. — А теперь я прошу тебя собрать вещи и уйти.
Муж смотрел на неё с таким выражением, как будто ждал, что она улыбнётся и скажет — шучу.
— Настя, ты серьёзно?
— Абсолютно.
— Из-за того, что я не хочу, чтобы твоя мать жила у нас неделю?
— Из-за того, что ты запрещаешь мне приглашать мою мать в мою квартиру. И из-за всего остального, что накопилось за этим.
Никита попытался продолжить разговор — объяснять, убеждать, искать слова, которые развернут ситуацию обратно. Анастасия не спорила. Прошла в спальню, достала из шкафа дорожную сумку — ту, что Никита привёз с собой, когда переезжал. Положила сумку на кровать. Вернулась в гостиную.
— Вот сумка. Возьми то, что нужно на ближайшие дни. Остальное заберёшь потом.
— Ты не можешь меня выгнать, — сказал Никита, но голос у него уже был не такой уверенный.
— Могу. Это моя квартира, Никита. Юридически — только моя. Ты это знаешь.
Муж стоял посреди комнаты, и Анастасия видела, как он перебирает варианты. Скандал, мольбы, ультиматум в ответ. Ничего не подходило — он это чувствовал.
Никита собирал вещи молча. Долго возился в шкафу, несколько раз приходил из спальни в прихожую. Анастасия сидела на кухне, пила воду мелкими глотками и смотрела на алоэ на подоконнике.
Когда входная дверь закрылась, в квартире стало тихо. По-настоящему тихо — не так, как бывает поздним вечером, когда все просто молчат. Иначе.
Ксения Константиновна приехала в понедельник, с небольшим чемоданом и пакетом домашних пирогов. Анастасия встретила мать в прихожей, обняла. Ксения Константиновна ни о чём не спрашивала — только посмотрела на дочь внимательно и сказала:
— Ты похудела.
— Всё хорошо, мама.
Обследование заняло четыре дня. Каждое утро Анастасия провожала мать до метро, вечером встречала. Ксения Константиновна рассказывала про врачей, про очереди в коридоре. Анастасия слушала и думала, что давно не разговаривала вот так — спокойно, без напряжения, без ощущения, что за стеной кто-то ждёт не дождётся конца чужого разговора.
Никита звонил на третий день. Анастасия ответила.
— Ты ещё злишься? — спросил Никита.
— Нет.
— Тогда, может, поговорим? Я был неправ насчёт твоей мамы, понимаю. Перегнул. Давай встретимся, обсудим.
Анастасия помолчала.
— Никита, ты сказал, что моя мать здесь делать нечего. В моей квартире. Ты это понимаешь?
— Ну, я погорячился…
— Нет. Ты сказал именно то, что думал. Просто громче, чем обычно.
Муж замолчал.
— Я подам на развод, — сказала Анастасия. — Квартира останется за мной — она куплена до брака, это несложно доказать. Вещи можешь забрать в любой день, когда меня нет дома, я оставлю ключ у соседки.
— Настя, подожди. Из-за одного разговора?
— Из-за полутора лет, — ответила Анастасия и попрощалась.
Никита ещё несколько раз звонил и писал. Говорил, что готов измениться, что всё можно обсудить, что они справятся. В одном сообщении написал, что Анастасия слишком остро на всё реагирует. В другом — что она сама виновата, потому что молчала вместо того, чтобы говорить сразу. Анастасия читала, отвечала коротко или не отвечала вовсе.
Про двойные стандарты Никита так и не сказал ни слова. Ни разу не признал, что принимал от жены одно, а предлагал взамен другое. Анастасия не ждала. Она уже не ждала.
Развод оформили через два месяца. Лариса Борисовна не позвонила ни разу. Анастасия не была этим ни удивлена, ни обижена — просто отметила про себя и забыла.
В ту осень она переставила мебель в гостиной. Кресло у окна, которое всегда занимала свекровь, поставила в угол и завалила книгами. Купила новый торшер — тот самый, который присматривала ещё два года назад, но откладывала. Повесила на стену фотографию, которую давно хотела, — чёрно-белый снимок старого города, привезённый из поездки.
Ксения Константиновна позвонила в октябре — анализы пришли хорошие, кардиолог назначил лёгкие таблетки и велел не нервничать.
— Вот и отлично, — сказала Анастасия.
— Ты как сама?
— Хорошо, мама. Правда хорошо.
Она сидела у того самого окна, пила чай и смотрела, как за стеклом кружатся листья. Алоэ на подоконнике за лето разросся. Анастасия заметила это только сейчас — всё некогда было смотреть.
Теперь было время.
