— Тряпку в руки — и молча! Ты в этом доме не гостья, ты обязана!
Настя выпрямилась, держа в опущенной руке мокрую тряпку, и посмотрела на Ларису Петровну спокойно, как смотрят на человека, который громко объявляет расписание чужих поездов. В доме было просторно, гулко и пыльно, как в помещении, где давно живёт одна большая обида. За окном шумел бассейн, которым никто не пользовался третий год.
— Обязана, — повторила Настя. — Хорошее слово. Юридически пустое, зато звучит внушительно.
— Не умничай! — Голос хлестнул из коридора. — Я тебя в этот дом пустила! Я! А ты мне полы через раз моешь и морду воротишь!
— Давайте по пунктам, — Настя положила тряпку на бортик ведра. — Первое: я приехала на выходные. Второе: приехала по приглашению. Третье: в приглашении было слово «отдохнуть», а не «отработать».
— Отдохнуть?! Да ты посмотри на дом! Он погибает! Плитка серая, зеркала в разводах, углы заросли! А вы приезжаете, ноги свесили — и барствуете!
— Я барствую с ведром в руках уже пятый час. Если это барство, то у аристократии тяжёлая жизнь.
— Ты дерзкая стала! — Лариса Петровна шагнула ближе, и палец её задрожал в воздухе. — Раньше молчала, а теперь язык отрастила! Кто тебя научил?
— Никто. Само выросло. Как ваши претензии.
— Ах, вот ты как заговорила! — Голос сорвался на визгливую ноту. — А ты знаешь, что этот дом пятнадцать миллионов стоит? Пятнадцать! И всё это Олегу отойдёт! А ты, значит, чистенькая хочешь остаться? На готовое сесть?
— Вот теперь честно, — кивнула Настя. — Первый раз за год слышу от вас правду без обёртки. Не «приезжайте отдыхать», а «приезжайте отрабатывать наследство». Знаете, это даже приятно. Меньше лицемерия — меньше расход нервов.
— Ты мне тут не выступай! Я вас кормлю, сауну топлю, бассейн держу!
— Бассейн, в котором вода зацвела, потому что вы жалеете денег на обслуживание. Сауна, которую топит Олег. И «кормлю» — это когда я привожу продукты в двух пакетах, а вы говорите, что колбаса не та.
— Наглая! — Лариса Петровна схватилась за поясницу, потом за колено, потом опять за поясницу, будто выбирала, какое место болит выигрышнее. — У меня ноги! У меня колени ноют! Я по лестнице ползу! А ты стоишь и рассуждаешь!
— Колени я вам искренне сочувствую. Правда. Но колени не выдают лицензию на хамство.
— Что?!
— Говорю: болезнь — это беда, а грубость — это выбор. Их часто путают. Особенно те, кому удобно.
— Вика вот убирала и не пикала! — выкрикнула Лариса Петровна. — Дочь родная! И институт выбрала здесь, поближе, чтобы матери помогать! А ты?
— Вика мечтала совсем о другом, а осталась рядом с вами. И где Вика теперь? — Настя чуть склонила голову. — В другом городе. Ушла, оставив вам все пятнадцать миллионов и все ваши колени. Это, между прочим, был самый дорогой билет в жизни. Она его купила и не жалеет.
— Она предательница!
— Она человек, который однажды посчитал стоимость вашей любви и понял, что переплачивает.
— У неё муж сбежал, потому что она бестолковая!
— Муж у неё ушёл, потому что вы решили, что зять — это бесплатное приложение к дочери. Потом появился второй мужчина, и вы снова взялись за старое. И тогда Вика поняла простую вещь: у вас не дом, а мельница. Она перемалывает всех, кто подойдёт близко.
— Замолчи!
— Не замолчу, — Настя говорила ровно, без крика, и от этой ровности голос Ларисы Петровны звенел всё выше. — Я вам сейчас скажу вещь, которая вам не понравится. Вы держите людей не любовью, а описью имущества. И самое печальное — вам кажется, что это работает.
— Работает! — торжествующе выкрикнула Лариса Петровна. — Олег-то здесь! Олег со мной! Он мать не бросит! Он знает, где его будущее!
— Знает, — согласилась Настя. — Только он его не строит, а ждёт. А это разные занятия. Строят руками, а ждут — сидя.
— Ты за него не решай! — Лариса Петровна побагровела. — Он мужчина! Он всё понимает! А ты, лентяйка, только квартирой своей козыряешь! Бабкина квартира — вот и вся твоя гордость!
— Бабушкина квартира — это моя гордость, да, — Настя улыбнулась одними уголками губ. — Потому что бабушка в ней сама мыла полы. Восемьдесят два года, и ни разу не сказала: «Настя, ты обязана». Говорила: «Настюш, посиди со мной, расскажи что-нибудь». Разница в подходе колоссальная. И, представьте, я к ней летела, а не тащилась.
— Она тебе квартиру оставила — вот ты и добренькая!
— Она мне оставила пример. Квартира — это уже так, приложение к примеру.
— Слушай сюда, — Лариса Петровна понизила голос до шипящего, — я тебе прямо скажу. Не будешь стараться — Олегу быстро объяснят, что жену меняют. Дом-то один, а таких, как ты, много.
Настя помолчала секунду.
— Вот оно, — сказала она наконец. — Спасибо. Вы только что озвучили условия сделки. Я мою ваш дом — вы не выгоняете меня из своего сына. Красиво. Ярмарочно даже.
— Не передёргивай!
— Я не передёргиваю, я перевожу. У вас язык угроз, у меня язык смысла. Иногда нужен переводчик. — Она наклонилась и аккуратно, без стука, опустила тряпку в ведро. — Уборку я заканчиваю. Считайте, что это конец гастролей.
— Ты… что?! Ты бросаешь дом в таком виде?!
— Я бросаю не дом. Я бросаю иллюзию, что меня здесь ждут.
— Вернись!
— Мне твоя мать чужой человек, — сказала Настя уже в дверях, обращаясь скорее к отсутствующему Олегу, чем к хозяйке дома, — и нянчиться с ней я не намерена. Хочешь помочь — сам приезжай и убирай за ней всё.
Олег в это время был через два участка, в чужой спальне, и телефон завибрировал на тумбочке так противно, что Алина фыркнула в подушку.
— Не бери, — сказала она лениво. — Пусть звонит.
— Это мать.
— Тем более не бери.
— Ты не понимаешь, — он уже сел, уже потянулся к трубке, уже стал похож на человека, которого дёрнули за нитку. — Алло? Да… Что? Как уехала?
Из динамика полилось так, что Алина слышала каждое слово, не поднимая головы.
— Она меня оскорбила! Бросила ведро посреди дома и уехала! Ты вообще где?! Я тут одна, с коленями, а вы оба…
— Я у соседа, по делам, — быстро сказал Олег.
— По делам он! Езжай домой и вправь ей мозги! Я не намерена терпеть эту дерзость!
Олег натягивал рубашку и промахивался мимо рукава.
— Прости, — бросил он Алине. — Мне надо.
— Иди, конечно, — она перевернулась на спину. — Только имей в виду: я ни на что не претендую. У меня свой муж есть. Ты у меня так, для разрядки нервов.
— Спасибо, умеешь поднять настроение.
— Я честная. Это редкость, между прочим. Цени.
Он вышел на дорожку, застёгиваясь на ходу, и увидел, как к калитке подкатывает машина Руслана. Секунда — и внутри у него всё сжалось до размера копейки. Он свернул вдоль забора, вжался в тень туи и подумал почти с нежностью: «Мать позвонила вовремя. Мать меня спасла».
Дома Настя сидела на диване, поджав ноги, и на звук поворачивающегося ключа даже не обернулась.
— Ну и что это было? — начал Олег с порога, взвинченный, громкий. — Ты уехала и оставила уборку!
— Здравствуй, Олег. Как дела у соседа?
— Нормально у соседа! Ты мне зубы не заговаривай! Мать в истерике, дом наполовину не убран, а ты тут расселась!
— Мне стало дурно, — сказала Настя спокойно. — Голова закружилась. Я решила, что дожить до понедельника важнее, чем домыть плинтусы.
— Ой! Дурно ей! — Он мерил комнату шагами. — Слушай меня внимательно… то есть — просто послушай. Там дом! Пятнадцать миллионов! Ты вообще понимаешь, что стоит на кону? А ты ерепенишься! Трудно тряпкой пройтись и унитаз протереть?
— Вот сейчас останови себя, — попросила она. — Пожалуйста. Ты сказал слишком много одним предложением.
— Что я сказал?!
— Ты сказал, что цена моего достоинства — унитаз. И что за пятнадцать миллионов я должна его протирать с песней.
— Я не это имел в виду!
— Ты именно это имел в виду, просто не думал, что это будет так хорошо слышно.
— Не выкручивай! — Олег остановился напротив. — Мать пожилая, у неё колени! Ей тяжело!
— Ей тяжело, — согласилась Настя. — И я бы помогала. Я помогала, Олег. Год. Каждые вторые выходные я приезжала «отдыхать» и уезжала с ломотой в спине. И ни разу — ни разу — я не услышала «спасибо». Зато сегодня услышала «ты обязана». Это, знаешь, как счёт за услугу, которую ты оказывал бесплатно.
— Она так говорит, но она не так думает!
— Люди думают ровно то, что говорят, когда злятся. Злость — очень честный переводчик.
— Ты просто её не любишь!
— Не люблю, — легко признала Настя. — И знаешь, что самое смешное? Я и не обязана. Любовь — это не подпись в накладной. Её нельзя выдать вместе с обручальным кольцом.
— Она моя мать!
— Твоя. Вот именно, Олег. Твоя. — Настя посмотрела на него в упор. — Мне твоя мать чужой человек, и нянчиться с ней я не намерена. Хочешь помочь — сам приезжай и убирай за ней всё. Руки у тебя есть, спина молодая, колени не ноют. Всё, что нужно для подвига.
— Ты эгоистка, — процедил он. — Вика такая же была. Всё бросила, уехала — и что?
— И живёт. Дышит. Спит без будильника на чужие капризы.
— Она наследства лишилась!
— Она приобрела кое-что подороже. Ты просто в этой валюте не считаешь.
— Ой, философия пошла!
— Пошла, — кивнула Настя. — Потому что арифметика у нас с тобой не сходится. Давай посчитаем вместе, раз ты любишь цифры. Дом — пятнадцать миллионов. Твоя сестра — минус. Её первый брак — минус. Её второй мужчина — минус. Её мечта — минус. Итого: три жизни в утиль, чтобы одна женщина не осталась одна в большом доме. Скажи, при таком курсе тебе не страшно быть следующим в очереди?
Олег дёрнул плечом.
— Мне не страшно. Мне достанется.
— Вот, — тихо сказала Настя. — Ты сейчас произнёс главное слово своей жизни. «Достанется». Не «сделаю», не «построю», не «заработаю». «Достанется».
— И что в этом плохого?!
— Ничего. Только человек, который ждёт, чтобы досталось, всегда живёт с одной эмоцией — со страхом, что не достанется. Ты уже год живёшь в страхе, Олег. Ты просто называешь его сыновним долгом.
— Хватит! — Он повысил голос. — Я не позволю разговаривать со мной в таком тоне!
— В каком тоне? — Настя чуть подняла бровь. — В спокойном? Прости, орать я не умею. Это у вас в семье родовое, у меня не поставлено.
— Ты язвишь, а я о нашем будущем думаю!
— Ты о доме думаешь. О нашем будущем думаю здесь, вообще-то, я. Смотри: у нас есть две комнаты, тёплые батареи, тихие соседи и вид на нормальную жизнь. Бабушка эту квартиру не выпрашивала, не выслуживала и никому не выдавала как медаль за уборку. Она в ней просто жила и сама всё делала. Понимаешь? Са-ма. Не потому, что ей помогать было некому, а потому что она уважала тех, кого любила.
— Опять бабушка!
— Опять. Потому что мне есть с чем сравнивать. И сравнение не в пользу пятнадцати миллионов.
Олег вдруг сбавил тон, попробовал зайти иначе:
— Настюш. Ну потерпи. Немного осталось. Она же не вечная.
Настя встала.
— Вот сейчас, — сказала она, — ты вслух посчитал, сколько ещё продержится твоя мать. И это самое отвратительное, что я слышала за сегодня. А сегодня был богатый на реплики день.
— Я не то хотел сказать!
— Ты никогда не то хочешь сказать. Но говоришь всегда именно то, — Настя прошла к прихожей и остановилась. — Я не хочу тебя сейчас видеть, Олег. Может быть, позже. Не сегодня.
— Ты меня выгоняешь? Из квартиры?
— Я тебя отпускаю. К твоему главному активу. Раз ты так боишься за наследство, которое — да-да, я знаю — она уже переписала на тебя одного, вычеркнув родную дочь, — то поезжай и охраняй его лично. Оно ведь без присмотра пропадёт.
— Откуда ты…
— Вика написала. Ей, кстати, не больно. Ей смешно. Она пишет: «Пусть подавятся квадратными метрами». Я, правда, ответила культурнее.
— Ты с ней общаешься за моей спиной?!
— Я с ней общаюсь по-человечески. Это не заговор, это редкий жанр — разговор без выгоды.
Телефон в его кармане завибрировал. Он схватил трубку так быстро, что Настя даже не успела договорить.
— Да, мам… да… не плачь… я еду. Еду, слышишь? Прямо сейчас.
Он посмотрел на жену — коротко, зло.
— Мы не договорили.
— Мы договорили, — сказала Настя. — Просто ты уходишь до того, как это стало неудобным. Как обычно.
В большом доме горел верхний свет, и он делал углы ещё более неубранными. Олег стоял на коленях в санузле, в резиновых перчатках, и тёр то, что несколько часов назад отказалась тереть его жена.
— Вот видишь, сынок, — говорила мать из-за двери, устроившись в кресле и вытянув ноги. — Я же тебе говорила. Ленивая она. Приехала, потыкала тряпкой и умчалась. А ты старайся, старайся. Всё же тебе отойдёт. Всё до последнего гвоздя.
— Угу, — сказал Олег.
— Дом-то какой! Пятнадцать миллионов, а то и больше, цены-то растут. Ты у меня один остался, Вика — отрезанный ломоть.
— Угу.
— Ты слышишь меня вообще?
— Слышу, мам.
Он тёр фаянс и вдруг ясно, до противного ясно, увидел всю картину целиком: чужая спальня и машина у калитки, жена, которая не кричала, а говорила, две тёплые комнаты, куда его сегодня не пустили, и голос из-за двери, который никогда не скажет «спасибо».
«Ещё немного, — подумал он, — и я останусь без жены. И без квартиры. И без себя, если уж честно».
Он замер, держа щётку на весу.
А потом мысленно произнёс: «Пятнадцать миллионов». И стало легче. Стало ровно и удобно, как бывает, когда подкладываешь под кривую ножку стола сложенную бумажку.
— Что ты там затих? — крикнула мать.
— Ничего. Дотираю.
Он знал всё. Он всё понимал. И продолжал мыть унитаз.
Настя в это время сидела на полу у книжного шкафа, обхватив колени, и держала телефон у уха.
— Ну как ты? — спросила Вика.
— Живая. Ободранная, но живая.
— Он поехал к ней?
— Конечно. У них там расписание — по звонку.
— Настюш, — Вика помолчала. — Я туда ездила. Я думала, если стану удобной, меня полюбят. А удобных не любят. Удобных используют, и это ещё в лучшем случае.
— Я это сегодня выучила наизусть.
— Тебе не страшно?
— Страшно, — честно сказала Настя. — Но я заметила интересное: когда перестаёшь бояться потерять то, что тебя мучает, освобождается очень много места. Я даже не знала, что во мне столько свободного метража.
— У тебя двухкомнатная, — усмехнулась Вика.
— А внутри — целый дом. И, представь, в нём никто никому ничего не должен.
Они помолчали, и это было хорошее молчание — без счетов и описей.
— Приезжай ко мне, — сказала Вика. — Хоть на неделю. Посмотришь, как живут люди, которых лишили наследства.
— И как они живут?
— Отвратительно счастливо.
Настя тихо выдохнула и улыбнулась в темноту прихожей.
— Знаешь, — сказала она, — вот на это я, пожалуй, соглашусь без тряпки в руках.
