— НЕ ПУСТИШЬ мою мать? Так она уже в машине сидит! — Артём недоумённо взглянул на жену.
Дверь хлопнула так, что качнулась вешалка в прихожей. Раиса Петровна вошла в квартиру уверенно, как входят на территорию, давно занесённую в личный список владений. В руках у неё был пакет с чем-то мягким, а на лице — выражение ревизора, приехавшего с внезапной проверкой.
— Ну и духота у вас. Ребёнок задохнётся, — сказала она вместо приветствия.
— Здравствуйте, Раиса Петровна. Кислород я, конечно, экономлю, но не до такой степени, — отозвалась Вероника, придерживая дочку на плече.
— Ты мне тут не остри. Дай сюда Милу. Ты её как держишь? Голова болтается!
— Голова у неё держится с двух месяцев. Болтается обычно у тех, кто заходит без стука.
До родов они разговаривали иначе. Раньше Раиса Петровна советовалась, спрашивала мнение, звонила заранее и говорила «если вам удобно». Теперь удобство исчезло из её словаря вместе с вопросительными интонациями.
— Чепчик этот сними, он колючий, — она уже развернула пакет. — Я привезла нормальные. И распашонки нормальные. А эти твои — тряпки, а не одежда.
— Тряпки прошли отбор строже, чем абитуриенты в консерваторию, — сказала Вероника. — Я их стирала три раза и проглаживала.
— Проглаживала она. Кормишь-то как? По часам или как придётся?
— По ребёнку. Мила пока не носит наручных часов.
— Вот! — Раиса Петровна вскинула палец. — Вот в этом всё и дело! Никакого режима! Ребёнок вырастет нервный, болезненный, отсталый!
— Раиса Петровна, вы уже видите будущее? Тогда скажите, что там с курсом на следующей неделе, пригодится.
Первое время Вероника терпела. Она говорила себе: женщина в возрасте, соскучилась по младенцам, пройдёт. Не проходило — крепчало.
Каждый визит превращался в перечень: не так пеленает, не так укачивает, не так проветривает, не то купила, не тем моет, не туда положила. Список рос быстрее, чем сама Мила.
— Ты её на руках всё время таскаешь, — заявила Раиса Петровна в очередной приезд. — Привыкнет — потом не слезет. Пусть орёт, лёгкие развивает.
— Лёгкие она развивает, когда вы приходите. Прекрасная гимнастика, спасибо.
— Дерзишь? Тебя учить надо, а ты дерзишь! Ты же неумеха, за что ни возьмёшься — всё криво!
— Знаете, есть простое правило: учат того, кто просил. Я не просила. Я даже заявление не подавала.
— Артём! — крикнула Раиса Петровна в комнату. — Ты слышишь, как со мной твоя жена разговаривает?
Артём вышел, потирая шею. Первое время он вставал между ними, как ленивый рефери: «Мам, ну хватит», «Мам, ну она справляется». Но с каждой неделей его «хватит» звучало всё тише.
— Мам, ну не надо, — сказал он и в этот раз. — Ника старается.
— Старается! — Раиса Петровна всплеснула руками. — Мой сын живёт с непутёвой! Ребёнок вырастет больным, с отставанием, и виновата будет она! А ты будешь бегать по врачам!
— Раиса Петровна, вы бы себя записали к кому-нибудь. По прогнозам. У вас талант пропадает.
Перелом Вероника почувствовала в четверг. Артём вернулся домой, снял куртку, прошёл в комнату и, не поздоровавшись, сказал:
— Ты опять окно не открывала. Тут дышать нечем.
— Я открывала. Час назад.
— Мало. Надо чаще, — он взял с сушилки распашонку. — И это плохо простирано. Мама говорит, надо кипятить.
— Артём, — Вероника медленно повернулась. — Ты сейчас говоришь своим голосом или подключился к чужой трансляции?
— Не начинай. Я просто вижу, что ты делаешь не так.
— Ага. А ещё месяц назад ты видел, что я не сплю четвёртую ночь. Зрение село?
— Ника, мать плохого не посоветует.
— Мать посоветует. А потом ты будешь мне это пересказывать, как радиоточка на столбе. Мне повторить, кто из нас двоих кормит Милу в три часа ночи?
— Ты преувели… ты драматизируешь.
— Нет, я считаю. Двенадцать замечаний за вчера. Я записывала, у меня память дырявая — пришлось.
Она села на край дивана и посмотрела на мужа спокойно, без слёз, но так, что он отвёл глаза.
— Артём, я тебя прошу один раз. Поговори со своей матерью. Пусть придержит язык. Пока Мила маленькая и не понимает слов — это шум. А через два года она начнёт понимать. И вырастет с мыслью, что её мать — неумеха и врагиня всего хорошего.
— Мам сказать? — он усмехнулся. — Так она права наполовину.
— На какую именно половину? Верхнюю или нижнюю?
— Ника, хватит паясничать.
— Хорошо, — сказала Вероника и встала. — Не буду. Теперь я буду делать по-другому.
С понедельника квартира зазвучала по-новому.
— Артём, ты какую тележку в магазине взял? — встретила его Вероника в коридоре. — Она же с кривым колесом. Тебя что, тележки выбирать не учили?
— Чего?
— Того. И продукты не те. Творог кислый, хлеб вчерашний, яблоки вялые. Неужели трудно нормально выбрать? Тебя учить надо.
— Ты издеваешься?
— Я забочусь. Как принято в вашей семье, — она забрала пакет. — И зарплата у тебя какая-то… грустная. Мог бы и побольше приносить, ты же мужчина.
— Ты соображаешь, что говоришь?!
— Я повторяю. Слово в слово. Только адресат поменялся, и сразу неудобно, да?
Он злился. Ходил по комнате, дёргал плечом, огрызался. А Вероника продолжала — ровно, спокойно, с улыбкой, будто зачитывала прогноз погоды.
В субботу приехала Раиса Петровна. Не позвонив, разумеется.
— Ой, — сказала Вероника с порога. — Блузка какая… смелая. Такой оттенок мало кто рискнёт носить. Особенно с этой причёской.
Раиса Петровна замерла.
— Что?
— Причёска, говорю. Вы её сами делали? Неужели не умеете? Тут ведь ничего сложного, вас научить надо, я покажу.
— Ты как со мной разговариваешь?!
— А ногти? — Вероника мягко покачала головой. — Раиса Петровна, вы к ребёнку в таких ногтях тянетесь. Ужас же. И держите вы Милу неправильно — головка болтается. И одеваете не так: кто в апреле надевает младенцу шерстяные носки?
— Артём!!! — голос взлетел до потолка. — Ты слышишь?! Она мне хамит!
— Я не хамлю, — сказала Вероника. — Я вас учу. Вы же сами говорили: учить — это забота. Или забота работает только в одну сторону, как турникет?
— Да как ты!.. Да я!.. — Раиса Петровна схватила сумку. — Я больше в этот дом ни ногой!
— Дверь помню, где, провожу.
Дверь захлопнулась. Артём стоял посреди прихожей белый.
— Ты понимаешь, что ты сделала?
— Понимаю. Я показала зеркало. Неприятная вещь, зато честная. Стоит недорого, а правды в нём больше, чем в ваших семейных советах.
Вероника решила, что урок усвоен, и перестала. Две недели дом жил тихо: Мила спала, Артём молчал, и это молчание было почти уютным.
Потом Раиса Петровна приехала снова. И начала ровно с той запятой, на которой её прервали.
— Опять этот чепчик! Опять кормишь как попало! Ребёнок худой! Ты его голодом моришь!
Вероника подошла, спокойно вынула дочку из её рук и сказала:
— Раиса Петровна, вам пора домой.
— Что?!
— Домой. Это такое место, где вас, надеюсь, никто не учит держать ложку.
Вечером она встретила Артёма в коридоре.
— Я тебя просила поговорить с матерью. Ты не поговорил. Больше я её сюда не пущу.
— Ты не имеешь… — он осёкся. — Это и моя мать.
— Мать — твоя. Квартира — моя. Родители мне её оставили, документы у меня в ящике. Так что география тут простая.
Он ничего не ответил. А в пятницу вечером бросил, глядя в телефон:
— В выходные мать приедет. Я сказал, что можно.
— Ты сказал. А я говорю: дальше порога она не пройдёт.
— НЕ ПУСТИШЬ мою мать? Так она уже в машине сидит! — Артём недоумённо взглянул на жену.
— Значит, посидит и поедет обратно. Машина, я слышала, для этого и придумана.
— Ника, ты серьёзно?!
— Абсолютно. И слушай второй пункт, он короткий. Если ты ещё раз скажешь, что я что-то делаю не так — не пущу и тебя. Иди к той, которая всё делает правильно. Вас там как раз ждут с оркестром.
— Ты меня из дома выгонишь? Из-за матери?!
— Не из-за матери. Из-за того, что ты выбрал быть её громкоговорителем, а не отцом своему ребёнку. Разницу видишь? Я подскажу: отец защищает, громкоговоритель повторяет.
Звонок в дверь раздался ровно в одиннадцать.
Вероника не двинулась с места. Она сидела в кресле, кормила Милу и смотрела на мужа спокойно.
— Иди разбирайся, — сказала она и кивнула на дверь. — И имей в виду: от того, что ты сейчас сделаешь, зависит, доставать мне твой чемодан с антресолей или нет.
— Ника, не перегибай.
— Я не перегибаю. Я взвешиваю. Иди.
Звонок повторился — длинно, требовательно, с нажимом. Артём постоял секунду, потом резко вышел и закрыл за собой дверь.
Из подъезда донёсся голос — сначала один, потом второй. Слов было не разобрать. Вероника гладила дочку по спине и негромко говорила ей:
— Ничего, Милка. Мы с тобой всё делаем правильно. Просто некоторым людям нужен переводчик с человеческого на человеческий.
Его не было полчаса. Дважды хлопала подъездная дверь, один раз где-то внизу взвыл и заглох мотор. Потом снова, и уже надолго.
Артём вернулся с красным лицом и мокрыми висками. Он остановился в дверях комнаты, посмотрел на жену и дочь и сказал хрипло:
— Ты самая замечательная мама на свете.
Вероника подняла на него глаза.
— Это ты сам придумал или в лифте вычитал?
— Сам, — он сел на пол у кресла и осторожно тронул пальцем крошечную пятку. — Я ей сказал, что она сюда приедет только тогда, когда ты позовёшь. И что если хоть одно слово про «неумеху» — я сам провожу до машины.
— А она?
— Она сказала, что я подкаблучник, что я предал её, что она мне это припомнит. Потом сказала, что у неё сердце. Потом села и уехала.
— Сердце у неё крепкое, — сказала Вероника. — Я вообще заметила: оно болит строго по расписанию, как электричка.
Он усмехнулся, потом стал серьёзным.
— Ника. Я себя со стороны услышал. Тогда, когда ты про тележку и зарплату. Меня перекосило.
— Значит, зеркало работает. Гарантия пожизненная.
— Прости.
— Приму. Но с условием, — она поправила одеяльце. — Больше никаких «не так постирала» и «не так проветрила». Хочешь участвовать — участвуй руками, а не комментариями. Комментаторов у нас в стране переизбыток, а вот тех, кто ночью встаёт к ребёнку, дефицит.
— Договорились, — сказал Артём. — Давай я её подержу.
— Держи. Голову только придерживай.
— Знаю.
— Вот видишь, — Вероника впервые за месяц улыбнулась по-настоящему. — Оказывается, тебя учить не надо. Оказывается, ты умеешь.
