Их было два. Серый и вишнёвый, тот самый, с которым она когда-то ездила к морю. Артём выволок в коридор ещё одну коробку и утёр лоб предплечьем, будто трудился на благо человечества.
— Не начинай, — выдохнул он. — Просто прими как взрослый человек.
— Взрослый человек не переставляет чужие вещи, пока хозяин дома, — Ника прислонилась к стене. — Это уже не взросление, это переезд без спроса. Ты вообще в какой момент решил, что здесь голосуешь ты один?
— Я решил, потому что кто-то должен решать! — он пнул коробку носком, та скрипнула по паркету. — У меня ребёнок, ты слышишь? Ребёнок! Ему негде жить!
— Слышу. Вчера впервые услышала, и, знаешь, это был самый насыщенный вечер за последние восемь лет, — она сложила руки за спиной. — Только у меня вопрос по географии: почему негде жить ребёнку — в моей прихожей?
— Потому что квартира большая! Две комнаты! Ты одна, тебе хватит комнаты у сестры, у подруги, где угодно!
— Какая щедрость. Ты уже и мою жизнь распланировал, — Ника кивнула на чемоданы. — Артём, ты перепутал два глагола: «попросить» и «распорядиться». В первом случае тебе отвечают, во втором — провожают.
Он резко обернулся, шея пошла пятнами.
— Я не прошу! Мне надо! Ты вообще понимаешь, что произошло?! Её выставили за дверь! У неё вещи в машине! Ей ехать некуда!
— Понимаю больше, чем тебе бы хотелось, — спокойно ответила она. — Ты восемь месяцев играл в романтичного героя с чужой женой, а потом выяснилось, что у романтики бывает вес, рост и свидетельство о рождении. Аплодисменты, конечно, но овации не сюда.
— Не смей так говорить! — он шагнул к ней. — Ты ничего не знаешь! Её муж — сухарь, он тест сделал, он её из квартиры выкинул, как мусор!
— Он выкинул человека из своей квартиры, которая была его до свадьбы, — Ника наклонила голову. — Странно, но эта деталь тебя не насторожила. Мужчина защитил свои стены. А ты решил, что стены жены — общественное имущество.
— Это наша квартира! Мы в браке её купили!
— Купили на деньги, которые я получила в наследство, и записана она на меня. Одна строчка, одна фамилия, и та не твоя, — она улыбнулась одним уголком губ. — Я тебе восемь лет говорила: читай документы, а не гороскопы.
Артём задохнулся.
— Ты сейчас деньгами меня будешь тыкать?! Мне?! Отцу?!
— Тебе — фактами. Деньгами тыкают в других разговорах, — Ника достала телефон. — А отцом ты стал вчера, задним числом, и, судя по панике, не по плану.
Он не сразу понял, кому она звонит. Понял, когда услышал имя.
— Раиса Павловна, добрый день. Это Ника. У меня новости, вы садитесь, — она говорила ровно, будто читала список покупок. — Артём вчера признался, что у него есть женщина. Сегодня — что у него есть ребёнок. А заодно он выносит мои чемоданы в коридор, потому что планирует поселить их здесь.
— Ты что делаешь?! — Артём рванулся к ней. — Положи телефон! Немедленно!
— Погодите, он возражает, — сказала Ника в трубку. — Так вот, квартира моя, поэтому переезжать они будут не сюда. Готовьтесь принять четверых.
Артём замер посреди коридора с коробкой в руках.
— Четверых?! Какие четверо?!
— Считаю вслух, тебе полезно, — она загнула пальцы. — Ты. Она. Ваш новорождённый. И её мальчик от первого брака, ему семь. Второй брак закончился без имущества, зато с обязанностями. Ты в этой очереди третий, Артём. Третий — и кормящий.
В трубке стало тихо. Потом голос Раисы Павловны треснул:
— Ника, детка… какой мальчик? Он мне про мальчика ничего…
— Он и мне про девять месяцев ничего, — мягко сказала Ника. — Возьмите валерьянку. И сына к телефону — он рядом, пыхтит.
Артём выхватил трубку, как выхватывают горячее.
— Мам… то есть Ра… это не так, как она рассказывает! Она специально…
— Не смей ко мне ехать, — отчеканил голос в трубке так, что было слышно в коридоре. — Ни один, ни с ней, ни с чемоданами. Слышишь?
— Да я и не собирался! — заорал он и ушёл на кухню, размахивая рукой. — У меня всё под контролем! Она нормальная, просто ей негде жить, у неё двое, и я обязан! Мам, я мужчина, я обязан! Ника перебесится, она одна, ей хватит, я ей денег дам, немного, на первое время…
Ника слушала это из коридора и не мешала. Люди редко говорят о себе так честно, как когда объясняются с матерью.
Потом она взяла оба чемодана и отнесла обратно в спальню. Поставила на место, отряхнула ладони.
А затем открыла шкаф.
Она не сортировала. Не складывала. Сгребала рубашки вместе с плечиками, свитера комом, брюки за пояс — и выносила на площадку, вываливая на бетонный пол.
Второй заход — куртки и пуховик. Третий — ботинки, кроссовки, зимние сапоги, все вперемешку, шнурками наружу. Четвёртый — книги, которые он покупал, но не читал.
Из кухни доносилось:
— Мам, ну какой тест ДНК?! Ты мне не веришь?! …Что значит «только в гости»?! …Мам! Мама!
Гудки. Он вернулся в коридор, злой, красный, с телефоном в кулаке.
— Тест ей подавай, — прошипел он. — Мало мне… — и осёкся.
Чемоданов не было. Дверь была распахнута. Он вышел на площадку и увидел свою жизнь, лежащую на полу горой.
— Ты… ты вообще нормальная?! — он рванулся внутрь. — Это вещи! Мои вещи! Ты знаешь, сколько стоит одно это пальто?!
— Знаю. Дешевле, чем твоя порядочность, — Ника стояла в проёме. — Ты хотел, чтобы моё оказалось в подъезде. Я просто исправила адрес.
— Занеси. Сейчас же занеси всё обратно, я тебе говорю!
— А то что? — она приподняла бровь. — Артём, наглость — это не сила. Это громкость. Ты кричишь, потому что аргументов ноль, а ситуация уже без тебя решилась.
Он схватил её за плечо. Она сняла его руку двумя пальцами, как снимают нитку с одежды. И ударила по лицу.
Ладонь пришлась так, что он отшатнулся, споткнулся о порог и сел прямо в свою гору — в куртки, в кроссовки, в книги.
— Это за руку, — сказала она. — Не за женщину, не за ребёнка. За руку.
Он смотрел на неё снизу, разинув рот.
— Слушай внимательно, я повторять не люблю, — Ника заговорила тише, и от этого он перестал дёргаться. — Квартира куплена на моё наследство и оформлена на меня. Ты в ней жил, а не владел. Заявление на развод я подаю сегодня, электронно, не вставая с дивана. Согласишься — разойдёмся тихо. Не согласишься — будем считать всё: каждый перевод, каждый билет, каждый букет, каждую съёмную ночь за последние месяцы. И тогда ты уйдёшь не с чемоданом, а с долгом.
— Ты не сможешь ничего доказать…
— Мне и доказывать не придётся, ты всё сам сохранил. Люди твоего склада никогда не удаляют переписки — им нравится перечитывать себя, — она шагнула назад. — А теперь пошёл вон.
Дверь закрылась. Щёлкнул замок. Второй.
Телефон завибрировал в его кармане. Он ответил, сидя на пуховике.
— Алиса…
— Я всё погрузила! — голос был звонкий, счастливый. — Всё влезло, представь! Кроватку в багажник, коляску сверху. Мы выезжаем, минут двадцать!
— Куда… двадцать? — просипел Артём.
— В смысле «куда»? Ты сказал — всё решено. Ты сказал, она уедет. Артём, у меня грудной на руках и Сеня в машине скулит! Ты обещал!
— Да, конечно… да… — он вытер лицо ладонью. — Езжай.
Он опустил телефон и уставился на дверь. За ней были две комнаты, тёплый пол в коридоре и жена, которая только что вычеркнула его одним движением. Здесь — бетон, лампочка и куча одежды в человеческий рост.
Лифт звякнул. Вышла Жанна с сорок второй, посмотрела на гору, потом на него, потом на закрытую дверь. Всё поняла без слов.
— Красиво живёшь, — сказала она.
— Смешно вам, — буркнул он.
— Мне никогда не смешно, когда мужчина сидит на своих ботинках, — она поправила сумку. — У меня квартира на этаж выше, я её сдаю. Свободна с прошлой недели. Аренда, месяц вперёд. Надо?
Артём вскинулся так, будто ему бросили круг.
— Надо! Очень надо!
— Тогда переводи, я показываю.
Он перевёл всё, что оставалось на счёте, — и почти обрадовался: значит, есть какое-то высшее устройство мира, где за одной закрытой дверью сразу открывается другая. Он знал эту квартиру снаружи: там раньше жила её мать, тихая старушка, здоровалась всегда первой.
Внутри устройство мира дало сбой.
Он вошёл с охапкой курток и остановился. Обои вздулись пузырями и держались на честном слове. Рамы деревянные, крашеные много раз, с потёками. Пол под ногами застонал так, что он невольно проверил, куда наступил.
— Двадцать лет здесь ремонта не было, — сказал он.
— Двадцать четыре, — уточнила Жанна. — Не хоромы, согласна. Но ты сначала спасибо скажи. Полчаса назад ты сидел в подъезде, а теперь у тебя стены и дверь с замком.
— Тут раковина… она вообще держится?
— Держится. На вере, но держится, — Жанна кивнула на комнату. — Завтра приду, подпишем договор. Ключи оставлю сейчас, живи.
Она ушла. Он прошёл по коридору, включил свет на кухне — лампочка мигнула дважды, прежде чем сдаться на работу. По столу неспешно, по-хозяйски двинулось что-то маленькое и тёмное; он ударил по столешнице ладонью, но опоздал.
Телефон снова зазвонил.
— Мы у двери! — сказала Алиса. — Я стучу, а мне не открывают! Артём, ты где вообще?!
— Выше, — сказал он. — Мы живём выше. На один этаж.
— Как это выше?! Ты же говорил — две комнаты! Ты говорил, всё готово!
— Поднимайся, — он закрыл глаза. — Сеню за руку возьми, там перила шатаются.
Он положил трубку и сел на подоконник, потому что стула не было.
И принялся считать врагов, как считают долги. Себя — за тот вечер, когда впервые задержал взгляд там, где не следовало. Нику — за то, что не рыдала, а сработала быстро и чисто. Жанну — за квартиру, где даже тараканы выглядели старожилами. Ту, чей номер он больше не смел набирать, — за короткое «не смей ко мне ехать».
Внизу заскрипел лифт, поднимая к нему четверых.
