Артур начал сразу с порога, даже не сняв куртку, будто нёс эту речь через весь город и боялся расплескать. Он ткнул пальцем в стену коридора так, словно она была виновата во всех его несчастьях. Даша как раз распутывала узел на шнуре торшера и подняла голову.
— Вот эта краска. Ты вообще видела, какая она? — выдохнул он. — Цвет старого творога. Люди живут в нормальных стенах, а я четыре года хожу вдоль творога.
— Здравствуй, Артур. Тоже рада тебя видеть, — Даша дёрнула узел, и он поддался. — Стена, между прочим, ничего тебе не сделала. Она просто стоит и держит дом.
— Ты всё шутишь! Тебе бы только шутить! — он швырнул куртку на пуфик мимо крючка. — А я живу в этом! Двор — сплошные лавочки с бабушками, кондиционер дует, как больной комар, телевизор с ладонь, ковёр пылищу собирает, кровать скрипит так, что соседи знают моё расписание.
— Про расписание — это ты зря. Соседям было бы интереснее, если бы оно было плотнее.
— Ну вот! Вот! — Артур почти захлебнулся. — Ни капли уважения! Я тут вообще-то говорю о серьёзных вещах!
— Ты говоришь о ковре, — спокойно сказала Даша. — Ковёр — это не серьёзная вещь. Серьёзная вещь — это когда человек годы не может назвать ни одной причины быть счастливым, кроме того, что ему тут тепло.
Он замолчал на секунду, но только чтобы набрать воздуха. Потом пошёл по кругу, загибая пальцы: занавески не те, полки низкие, лифт медленный, лампочка в ванной жужжит. Даша слушала, аккуратно наматывая шнур на ладонь.
— И знаешь что? — он остановился напротив. — Меня всё это бесит. Мне нужно другое качество жизни.
— Отлично, — сказала она. — Ты свободен.
— Что?
— Ты свободен, Артур. Тебе не нравится моя квартира — найди себе такую, какая устроит. С высокими потолками, быстрым лифтом и кроватью, которая молчит, как партизан.
Он ушёл хлопнув дверью — не сильно, аккуратно, потому что сильно хлопать было лень. Через двор шёл и уже сочинял, как будет жить по-новому. У него перед глазами стояли апартаменты Кости — чистые, светлые, с большим экраном на стене и магазином внизу.
— Костян, — сказал он в телефон, — я всё. Я съезжаю. Скажи, где ты своё нашёл, я такое же хочу.
— Такое же не найдёшь, — хмыкнул Костя. — Я у тётки снимаю. Она мне со скидкой сдаёт, по-родственному.
— В смысле по-родственному? Ты же платишь.
— Плачу. Только вполовину меньше рынка. Ты цены-то смотрел вообще?
Артур не смотрел. Артур вообще редко что смотрел, если это требовало открыть три вкладки подряд. Он сел на лавочку, начал листать объявления и с каждым экраном сползал по спинке ниже.
— Костя, — сказал он через десять минут севшим голосом, — а почему так дорого?
— Потому что жильё, друг мой, это не воздух. Это самая дорогая вещь в жизни человека. Ты просто четыре года жил на всём готовом и решил, что так растёт из земли.
— Ничего я не решил.
— Ты мне полгода жалуешься на её ковёр. Артур, за такие деньги, какие ты сейчас увидел, тебе дадут комнату, где ковёр будет к тебе ластиться, как родной.
Он посидел ещё немного, посчитал, пересчитал и решил повременить. В конце концов, Даша женщина неплохая. Потерпит его, он потерпит её ковёр — по-честному ведь.
— Ладно, — сказал он себе вслух. — Поживём ещё. Пусть радуется.
Ключ повернулся в замке привычно, мягко. В прихожей его ждали две картонные коробки, перевязанные бечёвкой, и чемодан — тот самый, бабушкин, с потрескавшимся уголком, с которым он когда-то сюда приехал.
— Это что? — спросил Артур, хотя всё понимал.
— Это твоё, — сказала Даша, выходя из комнаты. — Собрано без спешки, по-человечески. Носки в пакете, зарядки в кармашке, ничего не помялось.
— Ты в своём уме вообще? Я на минуту вышел!
— Ты вышел со словами, что тебя тут душит. Я решила не мешать твоему дыханию.
Он смотрел на коробки и никак не мог сообразить, почему их так мало. Четыре года жизни — и две коробки. Даже чемодан выглядел старше и достойнее, чем всё, что в нём лежало.
— Где остальное? — спросил он.
— Всё здесь. Артур, ты за четыре года купил в этот дом две вещи: удлинитель и коврик для мышки. Удлинитель я тебе положила, он в верхней коробке. Коврик оставила себе, как память.
— Ах, память! — он взвился. — Значит, вот как ты заговорила! Значит, я тут был никто?
— Ты тут был человеком, которому всё не нравилось, — ровно сказала она. — Это отдельная профессия, знаешь. Правда, неоплачиваемая.
И тут его накрыло. Он вспомнил, как в своё время сестра Вика вернулась к матери с двумя детьми и разбитым браком, и как ему очень вежливо объяснили, что диван теперь нужен другим. Он тогда нашёл выход — сделал Даше предложение. Единственный решительный поступок за всю жизнь, и тот из-за дивана.
— Я тебе, между прочим, четыре года жизни отдал! — выкрикнул он. — Лучшие годы! Ты хоть посчитала, сколько это стоит?
— Считать — моё любимое занятие. Продолжай.
— И посчитаю! — Артур схватил телефон, начал тыкать в калькулятор, губы у него двигались. — Я тут был мужем. Я вкручивал лампочки. Я двигал шкаф. Я ходил с тобой к твоей подруге на день рождения, а там было скучно!
— За скуку отдельный тариф?
— Не перебивай! — он повернул к ней экран. — Вот. Вот сумма. Столько ты мне должна за прожитые вместе годы. Я подаю на развод, и это ты мне выплачиваешь. По-честному.
Даша посмотрела на цифру. Потом на Артура. Потом снова на цифру, будто проверяя, не показалось ли.
— Артур, — сказала она наконец, — я в жизни видела много смелых людей. Но человек, который выставляет счёт за то, что его четыре года бесплатно кормили и укладывали, — это высший разряд. Тебе бы медаль. Из фольги.
— Смейся-смейся! Юмористка! — он побагровел. — Я серьёзно! Я имею право! Я тут жил, я тут терпел!
— Отлично. Тогда давай по-взрослому, раз ты открыл бухгалтерию. — Она села на пуфик, взяла телефон и стала спокойно набирать. — Аренда однокомнатной в этом районе — вот, объявления, средняя цена. Умножаем на сорок восемь месяцев. Делим пополам, потому что я человек мягкий и считаю, что половину этой квартиры ты как бы занимал.
— Ты что делаешь?
— Считаю. Дальше коммунальные — тоже пополам, у меня квитанции все сохранены, я аккуратная. Дальше продукты. Артур, ты ел так, будто готовился к зимовке.
— Я нормально ел!
— Ты нормально ел четыре года на мои деньги, — она подняла глаза. — Вот сумма. Смотри внимательно.
Он посмотрел. И моргнул. Её цифра была в три раза больше его цифры.
— Это… это неправильно посчитано! — крикнул он.
— Это посчитано по твоим же правилам. Ты сам открыл этот жанр. Не нравится жанр — не надо было брать перо.
— Я тебе ничего не отдам! У меня нет таких денег!
— Знаю, — кивнула Даша. — Поэтому берём натурой.
Она встала, подошла к коробкам и уверенно вытащила из верхней ноутбук — большой, красивый, с широким экраном, купленный, между прочим, тем летом, когда она отказалась от поездки к морю. Рядом лёг чехол с игровой приставкой. Потом Даша подхватила коробку с художественными книгами, теми самыми, что покупались вместо новой обуви.
— Вот это — в счёт компенсации, — сказала она. — Разница, конечно, всё равно в мою пользу, но я не мелочная.
— Ты… ты не имеешь… это моё! — Артур сделал шаг вперёд и остановился.
Он стоял посреди прихожей и понимал страшное. Он пришёл требовать деньги, а уходит без ноутбука, без приставки и без книг, которые даже не читал, но любил, чтобы стояли.
— Даша, — начал он вкрадчиво, — слушай, ну мы же… ну зачем сразу так резко. Я, может, погорячился. Про стены. Стены нормальные. Творожные, конечно, но в этом есть уют.
— Поздно, — сказала она. — Уют закончился ровно в тот момент, когда ты назвал мою жизнь неудобным диваном.
— Я не называл!
— Ты жил так, будто называл. Артур, знаешь, в чём твоя главная беда? Ты не злой. Ты просто уверен, что мир — это большая лежанка, и кто-то обязан её подогревать.
— Я твой муж вообще-то!
— Ты был мужем. Ты сам сказал: развод. Слова — они как гвозди, обратно их вынимаешь, а дырки остаются.
Он открыл было рот, чтобы сказать что-то очень обидное, самое обидное, что копил на такой случай. И тут Даша посмотрела на него так, что слова застряли где-то в горле.
— Ещё одно слово, — сказала она тихо и очень внятно, — и получится так, что чемодан тоже останется у меня. Как залог. Он, кстати, антикварный, бабушкин, за такие на барахолках неплохо дают.
Артур схватил чемодан обеими руками, прижал к груди и попятился. Подхватил вторую коробку, ту, что полегче, зацепил ногой дверь и вылетел на площадку. Дверь за ним закрылась без грохота — так закрывают за тем, кого больше не ждут.
И вот тут его накрыло по-настоящему. Он стоял на лестничной клетке с бабушкиным чемоданом и коробкой, в которой лежали удлинитель и носки. Ни ноутбука, ни приставки, ни ужина в семь, ни свежего постельного белья по субботам.
— Ну и ладно, — сказал он вслух, но голос вышел жалкий. — Ну и пожалуйста.
Он достал телефон, начал листать объявления, и цифры снова поплыли перед глазами. Позвонил Косте — тот не взял. Позвонил сестре — Вика ответила быстро и сказала, что у неё дети, теснота и что диван занят уже давно, ещё с того самого года.
— Вика, ну на неделю!
— Артур, у меня на этом диване двое спят. Ты хоть раз в жизни сам что-нибудь решал?
— Я предложение делал! — обиженно сказал он.
— Ты, братец, тогда не предложение делал. Ты переезжал.
Он опустился на ступеньку рядом с чемоданом. За дверью было тихо, и от этой тишины делалось по-настоящему страшно — так, как не бывало ни разу за все четыре года.
Замок вдруг щёлкнул. Артур вскочил, лицо у него сделалось детским и счастливым: передумала, конечно передумала, поругались и хватит, сейчас скажет — заходи, что ты как маленький.
Дверь приоткрылась. На плитку лестничной площадки аккуратно легли его тапочки — носками к лифту.
— Даша, подожди! — крикнул он. — Даш, я всё понял! Я обои переклею! Сам!
— Обои у меня в порядке, — раздалось из-за двери. — А вот ты, Артур, у себя — нет. Иди, чини.
Дверь закрылась. Артур постоял, потом медленно надел тапочки прямо в подъезде, взял чемодан и пошёл вниз. На третьем этаже он вдруг понял, что впереди у него ни одного человека, который согласится терпеть его ковровые претензии бесплатно.
А за дверью Даша сняла со стены их общую фотографию и убрала в ящик. Потом посмотрела на злополучный ковёр, на творожную стену, на скрипучую кровать.
— Ковёр остаётся, — сказала она вслух. — Ковёр меня ни разу не упрекнул.
