Чемодан лежал посреди комнаты, распахнутый, как пасть счастливого зверя. Полина укладывала в него вещи по списку, который писала ещё зимой: ветровка, термос, тонкий свитер, путеводитель с загнутым уголком на странице про Ольхон. Год она откладывала по несколько тысяч в месяц, тайком заглядывая в приложение и радуясь цифре. Три месяца назад тур был оплачен целиком — проживание, экскурсии, байдарки.
Мечта была детская, из тех, что не стареют. В старом журнале, который мать хранила на антресолях, была фотография озера — бирюзовая вода и белые камни. Полина в семь лет водила по ней пальцем и говорила, что обязательно потрогает воду. Взрослая Полина считала это не капризом, а долгом перед той девочкой.
Телефон зазвонил, и на экране высветилось имя Евы.
— Ну что, путешественница, чемодан уже закрывается? — весело спросила подруга.
— Закрывается со скрипом, но с достоинством, — засмеялась Полина. — Я туда сунула свитер, потому что там вода плюс восемь даже в июле.
— Плюс восемь! Ты понимаешь, что нормальные люди едут туда, где плюс двадцать восемь?
— Нормальные люди едут туда, где им хорошо, Ев. А мне хорошо там, где холодная вода и горы, — ответила Полина. — Я два года никуда не выезжала. Два. У меня отпуск в паспорте уже как легенда.
Ева помолчала секунду и сказала тише:
— Я помню прошлый год. Ты в ортезе, нога синяя, а Кирилл улетел с Матвеем.
— Он тогда сказал, что билеты пропадут, — спокойно ответила Полина. — Билеты не пропали. Продукты мне соседка носила.
— И ты ему это простила?
— Я это записала, — сказала Полина. — Я не мстительная, я памятливая. Разница в почерке.
Она положила телефон на подоконник и застегнула чемодан. Оставалось четыре дня, а внутри всё уже гудело, как перед взлётом. Полина посмотрела на путеводитель и подумала, что впервые за долгий срок ждёт не выходных, а целой жизни.
Вечером Кирилл вернулся домой, увидел чемодан и обошёл его, как обходят лужу.
— Уже собралась?
— Уже собралась. За четыре дня, потому что я аккуратная, а не потому что нервная, — улыбнулась она.
— Успеешь ещё разобрать, — бросил он и ушёл в комнату.
Полина эту фразу услышала. И тоже записала.
Звонок раздался в четверг вечером. Кирилл вышел с телефоном в коридор и говорил там долго, вполголоса, потом вернулся с лицом человека, принявшего мужественное решение за чужой счёт.
— Отпуск отменяется, поедешь загорать к маме в деревню, — заявил он. — Ей срочно нужна наша помощь.
— Прекрасное начало разговора, — сказала Полина. — Обычно так объявляют войну, а не планы на лето.
— Не паясничай. У неё давление, сердце прихватило, врач велел покой. Огород горит от жары, весь год труда впустую.
— Значит, покой, — кивнула Полина. — Идеальное лечение покоем: приезжает невестка и таскает вёдра. Врач прямо так и выписал? Двадцать вёдер утром, двадцать вечером, после еды?
— Ты вообще человек? — вспыхнул Кирилл. — Там пожилая женщина одна!
— Там пожилая женщина, у которой есть сын, — ответила Полина. — Сын взрослый, здоровый, с руками. Кирилл, объясни мне арифметику: почему помощь матери — это всегда моё расписание и мои деньги?
— У меня срочные дела, я вырваться не могу!
— А у меня оплаченный тур. За три месяца. Целиком, — сказала она. — И билеты с датой, которая не двигается силой мысли.
— Перенесёшь! Договоришься! Ты умеешь, ты всегда договариваешься.
— Я умею договариваться с людьми, а не с календарём, — отрезала Полина. — И знаешь, что интересно? Ты ни разу не спросил, сколько это стоило. Тебе даже неинтересно, что ты сейчас выбрасываешь.
— Деньги, деньги! — Кирилл повысил голос почти до срыва. — Мать в постели лежит, а ты про свои байдарки!
— Я про уважение, — сказала Полина. — Деньги — это просто честная единица измерения. По ним видно, чей год труда и чьё лето считается настоящим.
— Ты обязана!
— Я обязана только дышать и платить за квартиру, — ответила она. — Остальное — по любви и по договорённости. Договорённости, Кирилл, а не по команде из коридора.
Он молчал секунды три, потом сказал глухо:
— Значит, ты меня подставляешь.
— Нет, — Полина посмотрела на него прямо. — Я еду. Но не потому, что ты приказал. Я хочу своими глазами посмотреть на это чудо исцеления. У меня, знаешь, к чудесам профессиональный интерес.
— Вот и езжай, — буркнул он, довольный, что не расслышал второго дна.
Ночью Полина проснулась от шороха. Кирилл стоял над чемоданом и перекладывал вещи: термос вынул, ветровку вынул, путеводитель бросил на стул. Вместо них сунул старые джинсы, футболку с пятном от краски и резиновые сапоги.
Она не окликнула его. Она лежала и считала, как считают этажи в лифте.
Утром он отвёз её на автовокзал, помахал через стекло и уехал раньше, чем автобус тронулся.
Автобус высадил её на повороте к Семёновке, у покосившегося указателя. До деревни оставалось почти километр по гравию, под белым от жары солнцем. Мимо прошли два грузовика, и пыль улеглась на плечи, как пудра. Рюкзак резал плечо, пакет резал пальцы.
Лидия Петровна встретила её на крыльце, опираясь на палку.
— Доченька! — протянула она нараспев. — Приехала, родная. А я-то думала, не доживу.
— Здравствуйте, — сказала Полина. — Вы выглядите значительно живее, чем звучали по телефону.
— Так это я на людях держусь, — вздохнула женщина. — Пойдём, покажу, что делать надо.
Через десять минут палка стояла у стены, забытая, как зонт в ясный день. Лидия Петровна бодро вела Полину между грядок, показывая рукой без единого дрожания.
— Вот тут огурцы, им три ведра на ряд. Тут помидоры, им два. Капуста пьёт как не в себя, ей пять.
— А колодец где? — уточнила Полина.
— Да рядышком. Сорок метров всего.
— Сорок метров туда, сорок обратно, — кивнула Полина. — Умножаем на количество вёдер и получаем пеший поход средней сложности. Хорошо, что я взяла сапоги. Вернее, мне их положили.
— Ты давай не рассуждай, а начинай, пока солнце не сядет.
К вечеру на ладонях вздулись мозоли, спина ныла ровным гулом. Лидия Петровна сидела в тени на скамейке и подавала команды оттуда, изредка поправляя платок.
— Левее лей! Ты же на дорожку льёшь, вода дорогая!
— Вода бесплатная, а ноги мои платные, — отозвалась Полина.
— Языкастая ты стала, — прищурилась женщина.
— Я всегда такая была. Просто раньше вы меня слушали через сына.
Наутро пришла соседка Зинаида Фёдоровна с банкой малины и застала Полину у колодца.
— Ох, милая, ты чего это надрываешься?
— Спасаю урожай от жары и от одиночества, — ответила Полина, поставив ведро. — По медицинским показаниям. Не моим.
— Каким показаниям? — искренне удивилась соседка. — Я вчера утром Лидию видела, она сама вёдра таскала, да лопатой махала так, что я залюбовалась. И позавчера тоже.
Полина медленно выпрямилась.
— Вы уверены?
— Да что я, слепая? — всплеснула руками Зинаида Фёдоровна. — Она у меня ещё рассаду просила, наклонялась к земле, как девочка. Ты, дочка, не давай себя в обиду. Тут таких «болящих» полдеревни.
— Спасибо, — сказала Полина. — Вы мне сейчас вернули три ведра достоинства.
Вечером она возвращалась с огорода и услышала за занавеской голос из комнаты. Лидия Петровна говорила по телефону громко и уверенно.
— Да ничего толком не делает, Кирюш. Всё за ней проверять надо. Полила кое-как, лишь бы отвязаться… Ну ты же знаешь её, ей бы по озёрам кататься.
Полина стояла в сенях и не шевелилась. Мозоль на правой ладони лопнула ещё днём.
Утром её отправили на картошку — окучивать два длинных ряда, «пока не жарко». Лидия Петровна вынесла стул под яблоню и села с видом наблюдателя за строительством.
— Тяпку держи выше! Так землю не рыхлят!
— Лидия Петровна, а покажите, — сказала Полина и протянула тяпку. — Одну борозду. Для наглядности.
— Я больная!
— Вы больная вчера утром, когда вас видела Зинаида Фёдоровна с вёдрами и лопатой, — Полина воткнула тяпку в землю. — Она вами, кстати, залюбовалась. Говорит, наклонялись к грядке, как девочка.
Лицо женщины дёрнулось.
— Соседи наговорят!
— И телефон наговорит? — спокойно продолжила Полина. — Вчера вечером вы сообщили сыну, что я ничего не делаю. Я стояла в сенях. У меня, знаете, слух хороший — я в детстве много слушала взрослых.
— Это не твоё дело, о чём я с сыном говорю!
— Моё, — сказала Полина. — Потому что героиня рассказа — я. Причём в роли бесплатной рабочей силы, которую вызвали телеграммой «умираю».
— Да как ты смеешь! — голос сорвался почти в визг. — Я тебе в матери гожусь!
— Годиться и быть — разные глаголы, — Полина вытерла руки о старые джинсы, которые ей сложили ночью, без её ведома. — Я вас уважала. Я приехала, хотя у меня были оплаченные горы. Я таскала воду сорок метров туда и сорок обратно, и не сказала ни слова. А вы в это время рассказывали сыну, что я лентяйка.
— Я позвоню Кириллу! Прямо сейчас!
— Звоните, — кивнула Полина. — Скажите ему заодно, что его матери нужен не покой, а зритель. И что помогать матери должен сын, а не жена сына. Это, между прочим, старая, добрая, очень традиционная схема. Вы же любите традиции.
— Он тебе покажет!
— Он мне уже показал, — Полина усмехнулась. — Он ночью перебирал мой чемодан. Вынул термос и куртку, положил сапоги. Человек, который тайком лезет в чужие вещи, показал мне гораздо больше, чем собирался.
Лидия Петровна встала со стула резко, забыв про спину и палку.
— Неблагодарная! Мы тебя в семью приняли!
— Меня не принимали, меня приняли на работу, — ответила Полина. — Без оклада, без выходных, с ненормированным огородом. Я увольняюсь по собственному желанию. Заявление устное, отработка — три дня, они уже прошли.
Она собрала вещи за десять минут. Сапоги оставила у порога — аккуратно, носками к стене. Футболку с пятном от краски свернула и положила на табурет.
— Ты пожа… — начала Лидия Петровна и запнулась.
— Не заканчивайте, — мягко сказала Полина. — Эта фраза слишком заезжена, а вы женщина с фантазией. Придумайте что-нибудь новое, у вас будет время.
Она вышла на дорогу и пошла к остановке, и пыль поднималась за ней ровным следом.
На лавочке у остановки она достала телефон: три пропущенных вызова от мужа. Полина написала одно сообщение: «Уезжаю. Мне нужен настоящий отпуск». Потом набрала турфирму.
— Группа уже в Иркутске, — сказала девушка. — Присоединиться можно, но с доплатой и ночным рейсом. Успеете?
— Успею, — ответила Полина. — Я сегодня уже прошла километр по гравию, меня стыковкой не напугаешь.
Такси от автовокзала до аэропорта, зал ожидания, гул объявлений. Телефон она перевела в беззвучный режим и убрала в рюкзак. Ева ответила на её сообщение шквалом восклицательных знаков.
— Ты сумасшедшая, — сказала подруга по громкой связи. — Ты правда летишь?
— Я правда лечу. Знаешь, что самое смешное? Я думала, что сломаю семью, если скажу «нет». А я всего лишь показала, где у неё трещина.
— А Кирилл?
— Кирилл в отпуске от последствий, — ответила Полина. — Но отпуск у него, судя по всему, тоже отменяется.
А в Семёновке в это время всё шло по расписанию, которое никто не планировал. Лидия Петровна два дня носила воду сама, на третий наклонилась к капусте и не смогла разогнуться. Она добралась до дивана и осталась там, обложенная подушками, с телефоном в руке.
Кирилл приехал на следующий день, злой, взмокший, с сумкой продуктов.
— Ну и что тут у нас? — рявкнул он с порога.
— Спина, Кирюша, спина, — простонала мать. — А всё она! Бросила меня, уехала загорать! Я одна тут вёдра таскала!
— Я ей звоню — не отвечает, — Кирилл прошёлся по комнате. — Из-за неё ты слегла. Из-за неё я тут торчу вместо своих дел.
— Она тебя не уважает!
— Не уважает, — повторил он и вдруг замолчал.
До него дошло медленно, как доходит вода до дальней грядки. Полина не кричала. Полина не звонила. Полина написала одну строчку и выключила звук.
— Мам, — сказал он глухо. — Она никогда не молчала. Она всегда спорила.
— И что?
— А то, что она молчит третьи сутки, — Кирилл сел на край дивана. — Она собрала чемодан за четыре дня. Она такая: если решила — сделает.
— Да куда она денется? — фыркнула мать.
— На Байкал уже делась, — он потёр лоб. — Мам, а если она вернётся и скажет мне выйти?
— Квартира чья?
— Её. Она до брака была, — сказал Кирилл, и голос у него сел.
Он вышел во двор, чтобы не слышать причитаний. Голова гудела, в висках стучало, перед глазами плыли жёлтые пятна. Он шагнул мимо доски, лежавшей у сарая, зацепился ногой и рухнул вперёд, ударившись лбом.
— Кирюша! — крикнула мать с дивана. — Что там?!
— Ничего, — прохрипел он, поднимаясь. — Доска.
На лбу наливался тёмный синяк. Кирилл сидел на ступеньке, набирал номер жены и слушал длинные гудки, один за другим. Виновата, конечно, была она: не звонит, не отвечает, значит, всё хуже, чем он думал.
А Полина в это время стояла босиком в ледяной бирюзовой воде, и мелкие камни перекатывались под ступнями. Горы стояли на той стороне ровным синим забором, ветер сдувал волосы с лица. Она подняла телефон и сняла кадр: вода, горы, свои ноги.
Фотография ушла Еве, и ответ прилетел сразу — сплошные восклицательные знаки.
— Ну как? — написала подруга. — Стоило?
— Три дня я потеряла, — набрала Полина. — Себя — нет.
Она убрала телефон и вошла глубже, по колено, и вода обожгла кожу так честно, что захотелось смеяться в голос. Девочка, которая водила пальцем по журнальной странице, наконец потрогала своё озеро.
