Вероника шла по бульвару, и апрель хрустел под кроссовками мелким песком. Тополя стояли ещё голые, но воздух уже был мягкий, живой, и от этого хотелось идти медленнее. Она специально не поехала на автобусе — три остановки пешком казались подарком.
Полчаса назад телефон дёрнулся в кармане, и высветилось имя, которое она давно перевела в разряд погоды: бывает, но не обсуждается. Родион. Она ответила только потому, что палец соскользнул.
— Вероника, слушай, тут такое дело, — начал он сразу, без «привет». — Моя мать хочет с тобой поговорить.
— Нет, — сказала Вероника и нажала отбой.
Вот и весь разговор. Ни драмы, ни отдельного всплеска. Она даже удивилась, как коротко умеет звучать её собственный голос, когда внутри нет ни одного вопроса.
Развод у них вышел громким, как пожарная сигнализация в тихом доме. Родион уходил красиво, с достоинством человека, которому мешали дышать восемь лет. Пакеты он собирал долго, будто ждал, что его начнут держать за рукав.
Держать никто не стал. А через неделю в холл, где Вероника разбирала бумаги, влетела Жанна — новая женщина Родиона — с криком на весь этаж. Кричала она вдохновенно, как будто ей за это платили за строчку.
— Она его ограбила! — вопила Жанна. — Обобрала до нитки, оставила без жилья, а сама в трёх комнатах барыней сидит!
Тогда всё обошлось. Жанну вывели под белые ручки, вежливо и без синяков, а Вероника попросила прощения у людей за шум и вернулась к бумагам. Руки, кстати, вели себя прилично.
Телефон снова ожил. Мать.
— Ника, ты помнишь, что Алиса сегодня приезжает?
— Помню, конечно, — Вероника улыбнулась. — Поезд в семь, я уже всё купила. Она у меня остановится, я третью комнату проветрила.
— Ты рада?
— Я так рада, что готова встречать её с воздушными шарами. Год не виделись!
Алиса вышла замуж в прошлом году и уехала в другой город, к мужу, и вот наконец собралась в родные места. Вероника, отключившись, поймала себя на том, что идёт быстрее. Хорошие новости всегда ускоряют шаг.
Экран мигнул сообщением. Незнакомый набор цифр, но текст сразу выдал автора: «Ты где».
Вероника прочитала и убрала телефон. Женщина, которая это написала, была ей чужой ровно с того дня, когда сказала сыну: «Не получилось — так не держись, и ты, Вероника, не препятствуй». Вероника не препятствовала. Камнем поперёк горла стала квартира — трёшка, оставшаяся от деда, оформленная задолго до брака, её и только её.
Телефон зазвонил, когда она сворачивала к площади.
— Ну ты где? — Родион говорил так, будто они всё ещё живут в одном коридоре. — Мать тебя уже заждалась.
— Надо же, — Вероника даже остановилась. — Ты вспомнил, что я существую. А уходил-то как — с музыкой, с речами. Я думала, тебе орден выдали.
— Не начинай.
— Я и не начинаю, я заканчиваю, — сказала она и отключилась на середине его следующей фразы.
Через секунду её обняли со спины так крепко, что она чуть не выронила сумку. Ксения — визжащая, сияющая, в расстёгнутой куртке.
— Я тебя из машины увидела! Глеб, тормози, кричу, там наша Ника идёт! Ты чего пешком? Ты чего одна? Ты чего с таким лицом?
— С каким?
— С таким, будто тебе позвонили из прошлого и попросили одолжить прошлое обратно, — засмеялась Ксения. — Всё, идём в кафе, у нас двадцать минут и огромное желание.
Глеб пожал ей руку и повёл к угловому столику, где пахло свежими булками и корицей. Они сели, Ксения тут же начала рассказывать про ремонт, про новый диван, про то, как Глеб три часа выбирал ткань.
— Он у меня эстет, — гордо сказала Ксения.
— Я у тебя мученик, — поправил Глеб.
Телефон Вероники загудел по столу. Сообщение: «Долго тебя ещё ждать».
Вероника набрала ответ спокойно, как пишут в анкете фамилию: «Не ждите».
— Кто? — прищурилась Ксения.
— Родиона мать.
— О-о. А чего ей?
— Пока не знаю. Но по интонации — ей нужна не беседа, а плацдарм.
Звонок. Родион.
— Прекрати доводить мать! — заорал он в трубку так, что Глеб приподнял брови. — Она сидит и ждёт, ты вообще человек?
— Пусть ждёт, — сказала Вероника ровно. — Я тебе объясню один раз, а ты запиши, если память подводит. Мы развелись три месяца назад. Детей у нас нет. Общих кастрюль нет. Значит, ты и она — мне люди посторонние. Вопрос закрыт.
— Ты…
Гудки.
— Мощно, — уважительно сказал Глеб.
— Это не мощно, это гигиена, — Вероника отправила телефон в сумку. — Ладно, мне пора. Сестра приезжает, а я ещё не всё нарезала.
Она подходила к своему подъезду уже в сумерках и сначала увидела сумку. Огромную, клетчатую, из тех, что переезжают вместе с целыми жизнями. Рядом чемодан. Рядом — Тамара Игнатьевна, прямая, как школьная линейка.
— Наконец-то! — свекровь поднялась с лавочки. — Я тут два часа сижу, между прочим.
— Здравствуйте, — сказала Вероника. — Вы уезжаете или что-то похуже?
Тамара Игнатьевна не ответила. Она деловито схватила чемодан и покатила его к двери, как будто дверь была её собственная.
— Стоп, — Вероника не двинулась с места. — Вы куда?
— Поживу у тебя, — бросила свекровь через плечо, не оборачиваясь на её лицо. — Развод разводом, а жить мне где-то надо. У тебя дом и лишняя комната.
— У меня нет лишней комнаты. У меня есть моя квартира, — Вероника сложила руки. — И вы мне сейчас — как любой прохожий с автобусной остановки. А прохожих я домой не пускаю, даже с чемоданом.
— Ты что себе надумала?! — свекровь развернулась резко. — Развод — не причина не пустить меня! Я тебе не с улицы, я мать твоего мужа!
— Бывшего. Приставка маленькая, а меняет всё, как минус перед числом.
Вероника достала телефон и набрала Родиона. Тот ответил мгновенно, будто сидел и грел трубку.
— Родион, объясни, что за цирк устраивает твоя мать у моего подъезда. И сразу скажу: в дом я её не пущу.
— Не выкаблучивайся, — рявкнул он. — Пустила и всё! У тебя три комнаты, ты одна, у тебя эхо по стенам ходит! Пусти, я сказал!
Вероника отключилась, не дослушав. Слушать было нечего: он говорил не с ней, он говорил с чужой квадратурой.
— Ну и что? — Тамара Игнатьевна вздёрнула подбородок. — Что он сказал?
— Он сказал «я сказал». Это единственная фраза, которую он произносит с чувством, — Вероника вздохнула. — Так. А теперь честно. Что произошло? У вас двухкомнатная, вы жили спокойно, и вдруг чемодан.
Свекровь молчала долго. Потом губы у неё дёрнулись.
— Не могу я с этой женщиной жить, — выдавила она. — Жанна. Родион её ко мне привёл. Она с утра до ночи скандалит, она мне сказала, что я в своей комнате громко дышу. Ты понимаешь? Громко дышу!
— Понимаю, — сказала Вероника. — Я эту даму видела в деле. Она у меня на весь этаж концерт давала.
Она шагнула, чтобы обойти сумки и войти. Ей действительно не было дела до Тамары Игнатьевны — ни капли, ни на грамм. Но свекровь посмотрела снизу вверх таким брошенным взглядом, что Вероника остановилась на полшаге.
— Одна ночь, — сказала она жёстко. — Поздно, автобусы уже редкие, ладно. Одна ночь на диване. Утром вы сами разбираетесь со своим сыном. Мне до вас дела нет и не будет.
— Спасибо, деточка, — заторопилась Тамара Игнатьевна и с неожиданной прытью всучила Веронике самую тяжёлую сумку. — Вот эту неси, тут посуда.
— Посуда, — повторила Вероника. — На одну ночь. Логично.
В комнате Вероника кивнула на диван, вытащила чистое постельное и положила сверху.
Тамара Игнатьевна тут же расстегнула чемодан и стала выкладывать вещи стопками, ловко, привычно, как человек, который приехал надолго и знает это лучше хозяйки.
— Вероника, а куда мне вещи положить? В шкаф или в комод?
Вероника молча подошла, аккуратно сложила стопки обратно, застегнула молнию и поставила чемодан у стены.
— Ещё раз, чтобы не было недопонимания. Одна ночь. Утром — за дверь.
— Да что ты как надзиратель! — вспыхнула свекровь. — Я же тебя восемь лет терпела!
— Терпели вы меня плохо, но старались, — Вероника кивнула. — Только у нас с вами разная арифметика. Я никого не терпела ни года, ни дня. Мне неинтересно терпеть, мне интересно уважать. Вот с уважением у нас и не сложилось.
Она ушла заниматься ужином. Мясо в духовке, салат, тарталетки, вишнёвый пирог — всё, что любит Алиса. Тамара Игнатьевна ходила по коридору, заглядывала в комнаты, трогала обои и явно делала выводы, довольные и далеко идущие.
Когда стол был накрыт, свекровь села первой, придвинула к себе тарелку и выжидающе поглядела.
Вероника вилку ей не подала.
— Это не вам, — сказала она. — Это гостям.
В дверь позвонили. Вероника побежала открывать, и в коридоре тут же поднялся визг — двойной, восторженный, бессмысленный и счастливый.
— Алиска!
— Никуша!
Они обнимались, притопывая, как школьницы, и говорили одновременно. Алиса стянула шапку, тряхнула волосами, потащила в комнату дорожную сумку и вручила сестре большой бумажный пакет с гостинцами.
Тамара Игнатьевна смотрела на этот праздник с таким лицом, будто ей испортили заранее написанный сценарий.
— Тамара Игнатьевна, это моя сестра Алиса, — представила Вероника. — Алиса, это… гостья на одну ночь.
— Очень приятно, — вежливо сказала Алиса.
За столом Вероника накладывала сестре лучшее: край с корочкой, две тарталетки, пирога сразу большой кусок. Про свекровь не забыла — положила скромно, по-честному, и молча убрала бутылку вина с её стороны стола.
— А мне? — не выдержала Тамара Игнатьевна.
— Вам вода. У вас утром сложный день, вам нужна ясная голова.
Свекровь поджала губы, доела и ушла к дивану. Сёстры сидели ещё долго, шёпотом, чтобы не мешать.
— Ты серьёзно её пустила? — тихо спросила Алиса.
— На ночь. Она приехала с чемоданом и фразой «у тебя лишняя комната». Родион, кстати, орал в трубку, что у меня эхо ходит по стенам.
— Ну да, дедова квартира, — Алиса фыркнула. — Наглость какая-то космическая. Ника, только учти: мы завтра едем на озеро, я уже позвонила Ксюше, Глеб будет с машиной к десяти.
— К десяти, — Вероника вдруг улыбнулась медленно и очень довольно. — Знаешь, Алиса, это просто прекрасное расписание.
Утром квартира выглядела так, будто чемодан взорвался. Кофты на кресле, юбки на спинке стула, тапки у двери, банки с домашним вареньем на подоконнике — за ночь Тамара Игнатьевна успела разложиться основательно.
Вероника посмотрела на всё это спокойно, поставила завтрак и позвала.
— Идите есть. Омлет.
Свекровь ела с удовольствием и уже вслух планировала, куда переставит кресло. Когда она вышла из-за стола, её вещей не было. Ни кофт, ни банок, ни чемодана.
— Где?! — она заметалась. — Где мои вещи?!
— В машине, — сказала Вероника. — Глеб, муж моей подруги, любезно согласился подвезти вас к вашему дому. Совершенно бесплатно, из уважения к вашему возрасту.
— Нет у меня дома! — взвизгнула Тамара Игнатьевна. — Там эта женщина, там сын, там мне места нет!
— Нет так нет, — Вероника подала ей пальто. — Одевайтесь и на выход. Дальше — не мой участок ответственности.
В этот момент позвонили в дверь. Вероника открыла и увидела Родиона: он затаскивал в проём два огромных баула, красный, довольный, уверенный, что вопрос уже решён и ему остаётся только внести багаж.
— Значит, договорились, — пропыхтел он. — Пусть тут живёт, тебе не жалко, у тебя же…
Договорить он не успел. Вероника коротко ударила его коленом — точно, спокойно и очень целенаправленно. Родион согнулся пополам и осел на баул, издавая звук, который трудно записать буквами.
Вероника вернулась в комнату и сказала будничным тоном:
— Там ваш сын. По полу катается.
Тамара Игнатьевна выскочила в подъезд, а дверь за её спиной мягко щёлкнула. Свекровь дёрнула ручку, поняла всё сразу и заголосила — то на скрюченного сына, то на закрытую дверь, то в потолок, сразу на всех.
— Открой! Ты меня выманила! Ты обманщица! Ты дрянь неблагодарная!
Через пять минут дверь открылась. Вышли Вероника и Алиса, в куртках, с сумками, и Вероника заперла замок.
.
— Родион, — сказала она сверху вниз. — Слушай внимательно, потому что повторять я не люблю. Попробуешь трогать мой замок — я напишу заявление о незаконном проникновении. Это уже не семейный разговор, это статья. Тебе объяснить, как быстро статья лечит фантазии?
— Ты… больная, — просипел он.
— Я здоровая. Это и раздражает.
— А мне что делать?! — заорала Тамара Игнатьевна. — Мне куда?!
Вероника остановилась на площадке между этажами и обернулась.
— Вот ваш сын. Решайте с ним. У вас два варианта. Первый: показать зубы и выставить из своей квартиры его женщину. Второй: выставить обоих. Третьего варианта под названием «переехать в чужую трёшку» я вам не оставила и не оставлю.
— Мама, не слушай её, — прохрипел Родион с пола.
Тамара Игнатьевна посмотрела на сына долгим тяжёлым взглядом. А потом размахнулась и отвесила ему пощёчину — такую, что звук пошёл по всей лестнице.
— Убирайся! — крикнула она. — Убирайся из моей квартиры вместе со своей бабой! Сегодня же!
Родион сел на ступеньку. Губа лопнула, из носа потекло, он размазывал кровь рукавом и глядел на мать снизу, как человек, у которого только что вынули опору из-под всей конструкции.
— Это она, — забормотал он. — Это Вероника всё устроила. Пожалела бы, у неё три комнаты, а у тебя две! Три и две, слышишь?! Ей что, тяжело было?!
— Ей не тяжело, ей не нужно, — сказала Алиса, проходя мимо. — Это разные слова.
Вероника уже спускалась. Она не оборачивалась и не спешила, а внизу её ждал Глеб, посигналивший коротко и дружелюбно.
Тамара Игнатьевна шла по лестнице позади, отчитывая — но не сына. Сын был большой, тёплый, свой, а виновата была бывшая невестка, которая нагло выставила её за порог.
«Какого лешего я должна освобождать хату, — думала свекровь, шагая всё решительнее. — Она моя. Моя. Вот сейчас и разберёмся».
К вечеру Родион с Жанной сняли однокомнатную на другом конце города. Хозяйка попросила за месяц вперёд, и последние деньги ушли туда.
Жанна ходила по чужой комнате и говорила без остановки.
— Ты тряпка! — выкрикивала она. — Тряпка, слышишь! Мать тебя по лицу, а ты сидел! Твоя бывшая тебя коленом, а ты сидел! У неё три комнаты, ты восемь лет там жил, и ты ничего не взял, ничего!
— Она моя, эта квартира, — сказал он глухо. — То есть её. Дедова.
— Дедова! — передразнила Жанна. — А мозги у тебя чьи? Тоже дедовы, только не работают! Из-за тебя я теперь в этой конуре! Из-за тебя!
Она кричала ещё долго, потом ушла в ванную и включила воду.
Родион посидел ровно минуту. Потом встал, схватил обе сумки и вышел, тихо прикрыв дверь.
На улице телефон завибрировал — Жанна. Он заблокировал номер сразу, не поднося к уху. Раньше она была другая: смеялась, гладила по плечу, называла его сильным. Теперь от неё хотелось бежать так, чтобы между ними лежал весь город.
Он остановился под фонарём и подумал: а может, рискнуть? Прийти, встать в дверях, сказать что-нибудь про восемь лет.
Телефон пискнул. Сообщение от Вероники: «Поздравляю с днём рождения. Живи, только без меня».
Родион замер. Сегодня действительно был его день. Ни мать, ни Жанна не вспомнили — обе кричали, обе выгоняли, обе не заметили. А та, которую он вычеркнул и обозвал в подъезде больной, помнила и написала.
Он поднял сумки и пошёл в сторону автобусной остановки. Оставалось одно направление — к матери, которая утром велела ему убираться из её квартиры. Пустит или нет — вопрос открытый. Но идти было больше некуда.
