Алина второй раз за утро прошла по комнате с рамкой в руках и приложила её к стене над комодом. Внутри рамки бабушка в вязаной кофте держала за плечи худую девочку с косой — саму Алину, лет девяти. Пять лет эта рамка ездила из шкафа на комод и обратно, как кот, которого гоняют с любимого места.
— Так повесь наконец, — сказал Глеб, не отрываясь от свёрнутой газеты. — Что ты её носишь, как реликвию по крестному ходу?
— Гвоздь у тебя один, и на нём висит календарь с щукой, — отозвалась Алина. — Я не варвар, чтобы свергать щуку.
— Купим второй гвоздь.
— Ты это говоришь пятый год. Щука уже династия.
Он засмеялся, и она засмеялась тоже, потому что суббота была лёгкая, ясная, и они собирались гулять до Отрадного и обратно. В такие дни Алина легко прощала этой двушке всё: и её обои непонятного песочного цвета, и то, что здесь ни один предмет не был её.
— На Чехова у меня в коридоре целая галерея, — сказала она, ставя рамку на комод. — Бабушка бы одобрила.
— Бабушка твоя была человек с юмором.
— Она, когда мы там ремонт закончили, стояла в дверях и говорила: «Алинка, ты будешь жить в красоте, а красота требует, чтоб её не топтали».
— Красивая фраза.
— Она вообще была мастер формулировок. Про соседа сверху говорила: «Приличный мужчина, только ходит как мебель».
Глеб отложил газету, и Алина уже по этому жесту поняла: сейчас будет разговор. У него было такое лицо, каким люди сообщают о пустяках, которые пустяками не являются.
— Слушай, я хотел спросить. Ева заканчивает университет в июне.
— Знаю. Мы ей вазу дарили в прошлом году, она сказала «прикольно».
— Их со Стасом выселяют из общежития. С первого числа. Снимать им нечем, ты же понимаешь.
— Понимаю.
— А у тебя на Чехова стоит пустая квартира. Просто стоит. Отопление платится, свет платится, а толку ноль.
Алина села в кресло и сложила ладони. Она не любила решения, которые принимают в спину, и особенно не любила, когда за неё уже всё подсчитали.
— Дай мне день подумать.
— Что там думать? — Глеб развёл руками. — Месяц, максимум два. Пока Ева диплом защитит.
— Месяц, максимум два, — повторила Алина. — Это как «пять минут» у стоматолога.
— Ну ты и язва.
— Я согласна, — сказала она в ту же минуту, потому что стало неловко торговаться из-за девочки с чемоданами. — Но условия обсудим.
— Какие условия между своими, — отмахнулся Глеб.
Это была первая фраза, которую следовало записать.
Через две недели Алина поехала на Чехова за бабушкиным фотоальбомом. Она стояла на площадке и жала кнопку минуты три, потому что из-за двери молотила музыка такой мощности, что дрожали перила.
Открыл незнакомый парень в носках и с бутербродом.
— Тебе кого?
— Мне альбом, — сказала Алина. — А тебе, судя по всему, тарелку.
— Ты кто вообще?
— Я домовой, — ответила она, входя. — Хозяйничаю тут с тридцать восьмого года.
В комнате сидели человек шесть. На диване лежала гора куртки к куртке, на паркете, том самом, который они с бабушкой циклевали два выходных, темнели полосы от подошв. Из угла вылез Стас, довольный, как человек, который наконец нашёл, где жить.
— О, Алина! Заходите, у нас тут спонтанно.
— Спонтанно у вас паркет, — сказала она. — Он у меня старше нас троих вместе.
— Да ничего с ним не будет.
— Стас, послушай. Мы с бабушкой этот пол вытирали тряпками на коленях. Я к нему привязана больше, чем к некоторым людям.
— Так вы расслабьтесь, — Стас улыбнулся во всё лицо. — Мы же не бездомные какие-то, мы аккуратные.
— Аккуратные — это те, кто снимает обувь. У вас тут след как от квадроцикла.
Из кухни вышла Ева, увидела Алину и сделала вид, что рада.
— Ой, а мы вас не ждали.
— Это я заметила по количеству курток.
— Просто одногруппники зашли поздравить со сдачей.
— Со сдачей чего? Города?
Она забрала альбом, попросила выключить музыку и вышла. На площадке музыка снова включилась ровно через восемь секунд — Алина посчитала.
Вечером Глеб слушал её, кивал и держал лицо человека, которому всё это неинтересно.
— Ну молодёжь есть молодёжь. Мы сами такие были.
— Мы такие были в чужой квартире? Не помню.
— Не заводись. Пусть до весны побудут, а весной решим.
— До весны — это восемь месяцев, Глеб. Мы договаривались про два.
— И что, ты их на улицу выставишь?
— Я их вообще никуда не выставляла. Я их впустила, если ты забыл последовательность событий.
— Значит, будь человеком до конца.
— Буду, — сказала Алина. — Но с бумагой. Человек с бумагой — это человек с памятью.
— Какая бумага, они же родные!
— Договор найма. Срок — до тридцатого апреля. Без прописки. Без ремонта без согласия собственника. Три подписи, две страницы, никаких обид.
— Ты как будто чужим сдаёшь!
— Я как будто сдаю тем, кто мне восемь минут объяснял, что паркету ничего не будет.
Глеб сжал губы и подписал. Ева подписала быстро, не читая, и даже нарисовала рядом смайлик. Стас поставил закорючку и сказал: «Прикольно, как у взрослых».
Зиму Алина честно старалась не думать о квартире на Чехова. Получалось плохо, примерно как не думать о зубе.
В феврале Инга сказала ей прямо, без разгона, за две минуты до конца обеденного перерыва.
— Алин, ты только не кидайся. Ты понимаешь, как это выглядит со стороны?
— Как акт милосердия?
— Как схема. Муж живёт в своём. Твоё жильё занято его дочерью. Ты живёшь в гостях у мужа, а хозяйка — она.
— Инга, ты мне сейчас сказала то, что я сама себе говорю в лифте.
— Значит, лифт умнее тебя.
— Лифт вообще неглупый. Он хотя бы знает, куда едет.
Вечером позвонила Лариса Петровна и добила формулировкой в своём стиле:
— Алина, послушай мать. Такие вещи отжимают по-тихому. Годик, второй — и уже «мы тут живём, а вы кто».
— Мама, они там временно.
— Временно — это в поезде. А в квартире временного не бывает.
В марте Алина приехала без предупреждения, повернула ключ — и ключ повернулся, что уже было удачей. В коридоре стояли ведро, валик и две пачки обоев в мелкий цветочек. Стены в комнате были ободраны до бетона, местами с выбоинами, а лепнина у карниза сбита в трёх местах.
Ева на стремянке прижимала полотно ладонью. Полотно шло пузырями, рисунок не совпадал, стык расходился клином.
— Ева.
— А, здравствуйте! Мы решили обновить.
— Вы решили обновить мою стену. Это как обновить чужую машину — покрасить её на глаз валиком.
— Тут были жуткие обои, мрачные, — вышел Стас с ножом в руке. — Мы старались для себя.
— Вот, — сказала Алина. — Вот это слово. «Для себя». Спасибо, Стас, ты сегодня очень содержательный.
— Ну в смысле для уюта.
— Лепнину кто сбил?
— Она сама, — сказала Ева. — Она старая была.
— Она с тридцать восьмого года. Ей можно быть старой. А тебе двадцать три, и тебе можно читать договор, который ты подписала со смайликом.
— Папа сказал, что вы не против.
— Папа не собственник. Папа комментатор.
В апреле срок закончился. Алина позвонила и услышала спокойный, почти скучающий голос.
— Мы пока не съезжаем, — сказала Ева. — Папа в курсе.
— Ева, тридцатое апреля было вчера.
— Ну и что. Мне тоже надо где-то жить.
— Надо. Но не за мой счёт и не поверх моей лепнины.
— Вы прямо считаете.
— Я считаю. Это полезное умение, попробуй как-нибудь.
Дома Глеб встретил её сразу, ещё в коридоре, и голос у него дрожал от злости.
— Ты звонила Еве и устраивала допрос?
— Я звонила Еве и напомнила дату.
— Ты скупая тётка, обиженная на весь мир! Тебе жалко угла для ребёнка!
— Ребёнку двадцать три, у ребёнка сорванная лепнина и обои в пузырях.
— Обои! Ты из-за обоев готова девочку выбросить!
— Я готова получить обратно свою квартиру. Формулировка «выбросить» — из другого жанра.
— Ты понимаешь, что это моя дочь?!
— Понимаю. А это моя квартира. Видишь, как удобно: у каждого своё, и ничего не путается.
— Ты меня в грош не ставишь! — Глеб повысил голос до того предела, за которым люди начинают говорить лишнее. — Я тебя пять лет содержу в своей квартире!
— Ага. Значит, «своё» ты считать умеешь. Просто выборочно.
— Не переворачивай!
— Я не переворачиваю, я ставлю на место. Ты весь год объяснял мне, что между своими условий не бывает. А теперь выяснилось, что «свои» — это ты и Ева, а я так, соседка по прихожей.
Через неделю Алина приехала на Чехова, вставила ключ и почувствовала, что он не идёт. Замок сменили. Она позвонила: в квартире было тихо той специальной тишиной, когда за дверью стоят и не дышат. Телефон Евы был недоступен, Стас трубку не взял, Глеб ответил и сказал, что «сейчас неудобно».
Тогда Алина поехала к Никите, который в их конторе разбирал все договоры до последней запятой.
— Договор есть? — спросил он.
— Есть. С подписями и смайликом.
— Смайлик не мешает. Срок истёк, право собственности ваше, состояние жилья ухудшено. Готовим требование о выселении и возмещении.
— Долго?
— Не очень. Тут спорить особо не о чем.
— Тогда пишем.
Мужу она не сказала ни слова. Повестка пришла через три недели, и Глеб влетел в комнату с ней в руке, красный, с сорванным голосом.
— Ты подала?! На мою дочь?!
— На жильцов, которые сменили замки в моей квартире.
— Забери документы! Немедленно!
— Нет.
— Ты слышишь, что я говорю?! Забери!
— Слышу прекрасно. Ты стоишь в двух шагах и кричишь на всю площадку. Нет.
— Ты нас всех подставила!
— Глеб, «подставить» — это когда человек не знал. Все всё знали, включая даты. Ты просто рассчитывал, что я поговорю, повозмущаюсь и утихну.
— Так и надо было! По-семейному!
— По-семейному было бы вернуть ключи. А вы поменяли замок и залегли, как караси в тине.
Он схватил её за плечо, потом отдёрнул руку.
— Убери руку, — сказала Алина спокойно. — И запомни: я не терплю годами. Я вообще не терплю. Я разговариваю, а если не помогает — оформляю.
Она собрала сумку за двадцать минут, оставила ему его двушку, его щуку на гвозде и его дочь на Чехова и уехала к матери.
— Правильно, — сказала Лариса Петровна, освобождая ей полку в шкафу. — Только не разворачивайся на полпути.
— Не разворачиваюсь.
— И не жалей его. Он себя жалеть будет за двоих, тебе останется отдыхать.
Дело рассмотрели быстро. Договор, право собственности, истёкший срок, акт о состоянии квартиры — спорить было не о чем, и Никита за всё время сказал ровно шесть фраз.
В день выселения Глеб таскал коробки к машине. Ева сидела на бордюре, Стас перекладывал стремянку из одной руки в другую. На Алину не посмотрел никто, и это оказалось самое удобное расписание за весь год.
Квартира встретила её бетоном, разводами на потолке и капающим смесителем. Алина обошла комнаты, потрогала сбитую лепнину и сказала вслух, в пустоту:
— Ну, бабуля. Второй раз в одну реку.
Ремонт занял месяц. Лепнину восстанавливали по слепку, паркет шлифовали, смеситель поменяли в первый же день. Алина расставила на полки книги и рамки — все, которые пять лет прожили в шкафу.
А в это время в Бибиреве шёл совсем другой разговор, и Ева впервые слышала отцовский голос на такой высоте.
— Ты понимаешь, сколько мне выплачивать?! — кричал Глеб. — Это как небольшая машина! Целая машина за твои цветочки!
— Пап, я хотела как лучше! Мне просто не дали закончить ремонт!
— Не дали! — он ухватился за это, как за перила. — Вот именно! Она нас и подвела! Пустила, а потом захлопнула!
— Да, она такая, — быстро согласилась Ева. — Я старалась, а она посчитала каждую царапину.
Они говорили это друг другу весь вечер, потому что виноватой удобнее быть Алине: Алина далеко, а дочь на кухне и никуда не уедет. Глеб отлично понимал, кто сбил лепнину и кто менял замок, но признать это означало остаться в двушке вдвоём с виноватой — а он предпочитал остаться вдвоём с обиженным.
Вечером на телефон Алине пришло сообщение: «Давай попробуем ещё раз. Только мы двое, без детей и без квартир».
Она перечитала, удалила и вымыла руки.
Потом достала из ящика фотографии, где они с Глебом стояли у моря, у ёлки, у чужой свадьбы, — и опустила их в мусорное ведро, ровной стопкой, без театра.
На подоконнике стояли три горшка с фиалками и один с чем-то раскидистым, чему она ещё не выяснила название. Из-под кресла вышла кошка, серая, с бандитской мордой, — соседку Зою положили в больницу, судя по разговорам, надолго, и кошка перешла к Алине вместе с лотком и списком капризов.
— Ну что, Муся, — сказала Алина, садясь в бабушкино кресло. — Обои у нас теперь без цветочков. Зато свои.
Кошка забралась ей на колени и по-хозяйски примяла плед. Из коридора смотрела со стены женщина в вязаной кофте, обнимающая девочку с косой, — на новом гвозде, вбитом в первый же день, без всяких «купим потом».
