Кафе на углу Липовой было из тех мест, где официанты помнят твой заказ. Нина и Артур сидели за столиком у витрины, и всё шло как обычно — ровно, спокойно, привычно. Он листал меню так, будто видел его в первый раз, хотя они ужинали здесь каждую пятницу.
— Слушай, — Артур отложил меню и состроил виноватую улыбку. — Я, кажется, карту дома оставил.
— Опять? — Нина достала свою карту и протянула официанту. — Ладно, бывает.
Потом было кино. И снова Артур развёл руками: «Ну, раз уж ты достала кошелёк…» Нина заплатила за два билета и попкорн. Привычка — вторая натура, а у Артура эта привычка уже отрастила когти.
Вера, подруга Нины с первого курса, сказала это слово два дня назад. Просто, буднично, как говорят «передай соль».
— Альфонс, — произнесла Вера, глядя Нине в глаза. — Он классический альфонс, Нин. Красивый, обаятельный, с улыбкой на миллион и пустым кошельком.
— Ты его не знаешь, — Нина тогда обиделась. — Он просто иногда забывает карту.
— Иногда? — Вера загнула палец. — Кроссовки ты купила. Футболку ту модную — ты. Такси каждый раз — ты. Нин, ты ему ещё зубы не чистишь по утрам?
Нина промолчала. А вечером, лёжа в постели, она взяла телефон и открыла историю переводов. Шесть. Шесть раз за последние два месяца Артур просил «пару тысяч, я верну на неделе». Ни одного возврата.
Квартира родителей Артура пахла выпечкой. Мать Артура, Галина Петровна, суетилась вокруг стола, раскладывая салфетки и расставляя тарелки. Отец, Виктор Андреевич, молча сидел во главе стола и крутил в пальцах столовую ложку.
— Ну, давайте обсудим дату, — Галина Петровна села и сложила руки. — Я думаю, сентябрь. Погода мягкая, зал можно с верандой взять.
— Сентябрь подходит, — кивнула Нина. — У меня как раз курсы закончатся.
— Отлично! — Галина Петровна расцвела. — Я уже всем на работе сказала: «Это моя дочка, моя Ниночка». Так и сказала.
Артур молчал. Он ковырял вилкой салат и как-то нервно поглядывал на Нину. Нина это заметила. Она уже научилась различать этот взгляд — взгляд человека, который готовится что-то попросить.
— Нин, — начал он тихо, наклонившись к ней. — Слушай, тут такое дело. Мне бы тысяч пять до пятницы. Отдам, честное слово.
Нина медленно положила вилку. Медленно вытерла губы салфеткой. Медленно повернулась к нему.
— Ну чего ты… — Артур оглянулся на родителей. — Я же тихо, между нами…
— Нет, Артур. Между нами уже давно ничего тихо не бывает. — Нина подняла правую руку и начала загибать пальцы. — Кафе на Липовой, три раза — раз, два, три. Кино — четыре, пять. Такси до твоего дома — шесть, семь, восемь. Кроссовки — девять. Футболка — десять.
Пальцы на правой руке закончились. Нина подняла левую.
— Перевод «на пару дней» двенадцатого марта — одиннадцать. Перевод двадцать третьего — двенадцать. Первого апреля — тринадцать, и это было бы смешно, если бы не было так грустно. Пятого — четырнадцать. Десятого — пятнадцать. Восемнадцатого — шестнадцать.
Она положила руки на стол.
— Шестнадцать. Артур. Шестнадцать раз. И ни одного возврата. Ни одного.
Галина Петровна тихо ахнула и прикрыла рот ладонью. Виктор Андреевич перестал крутить ложку и уставился на сына. Артур покраснел до ушей.
— Ты сейчас серьёзно? — он попытался усмехнуться. — Из-за каких-то копеек ты устраиваешь сцену перед моими родителями?
— Копеек? — Нина улыбнулась. — Я посчитала. Сорок семь тысяч четыреста рублей. Это если без кроссовок и футболки. С ними — ближе к шестидесяти. Хочешь, покажу перевод? Она у меня в телефоне. Я теперь всё сохраняю.
— Нина, ну хватит, — Артур дёрнул плечом. — Ты ведёшь себя как бухгалтер, а не как невеста.
— А ты ведёшь себя как альфонс, а не как жених, — ответила Нина спокойно. — И знаешь, я подумала: может, это нормально. Может, мне нужен красивый альфонс. Ты ведь красивый, Артур. На тебя девочки вешаются. Улыбка, причёска, глаза — загляденье.
Артур растерянно заморгал. Галина Петровна переводила взгляд с невестки на сына. Виктор Андреевич прищурился.
— Только если я тебя содержу, — продолжила Нина, — то давай по-честному. Полы моешь — ты. В магазин ходишь — ты. Готовишь — ты. По утрам бегаешь — обязательно. Потому что, Артур, у тебя уже животик появился. Вот тут. — Она указала пальцем. — А зачем мне муж с животом, если я за него ещё и плачу?
Артур вскочил. Его лицо перекосилось, глаза стали злыми, колючими.
— Ты… ты жадная! — выпалил он. — Вот ты кто! Жадная, мелочная, считаешь каждую копейку! Я думал, ты меня любишь, а ты — торгашка!
Раздался звонкий щелчок. Виктор Андреевич, не вставая с места, дотянулся и шлёпнул сына столовой ложкой по лбу.
— Сядь, — сказал отец. — И закрой рот.
Артур схватился за лоб. На коже уже наливалась красная отметина. Он уставился на отца с обидой, но сел.
— Жадная? — Нина встала. — Жадная — это когда человек не даёт своего. А я давала, Артур. Давала, давала и давала. Только ты не заметил, когда «давала» превратилось в «обязана».
— Ты преув… — начал Артур.
— Я заканчиваю, — перебила Нина. — Помолвка отменяется. У тебя, помнится, был большой список. Ты мне его показывал, хвастался — тридцать две девушки, которые написали тебе первыми. Выбирай любую. Может, какая-нибудь из них будет рада оплачивать твои кроссовки.
Галина Петровна закрыла лицо руками. В её мире только что рухнул план на осеннюю свадьбу, на внуков, на семейные ужины по воскресеньям. Она уже привыкла говорить «моя Ниночка», и это слово стало для неё таким же родным, как имя сына.
— Нина, подожди, — Галина Петровна убрала руки от лица. — Не уходи так.
— Вы замечательная женщина, — Нина повернулась к ней. — И Виктор Андреевич — человек, которого я уважаю. Но ваш сын пока не дорос до слова «муж». Может, дорастёт. Но не за мой счёт.
Нина взяла сумку и пошла к двери. Артур сидел с красным пятном на лбу и хлопал глазами. Он не побежал за ней, не крикнул «подожди». Он сидел и думал, почему мир внезапно стал таким несправедливым.
— Нина. — Виктор Андреевич догнал её уже у подъезда. Он стоял в тапочках на холодном бетоне и смотрел серьёзно, без улыбки. — Подожди минуту.
— Мне нечего добавить, — Нина остановилась, но не повернулась.
— Я не за него прошу, — сказал он. — Я спрашиваю за себя. Если он извинится. Не сейчас, не сгоряча. Если он поймёт. Придёт. Скажет правильные слова и подкрепит их делом. Ты дашь ему шанс?
Нина медленно обернулась.
— Я его люблю, — сказала она тихо. — В том-то и беда. Если бы не любила — просто ушла бы. А я стою тут и разговариваю с вами в тапочках.
Он кивнул.
— Мне нужно подумать, — Нина отвернулась. — Просто подумать.
Она ушла. Просто ушла — ровным, спокойным шагом, от которого у Виктора Андреевича защемило сердце.
Артур сидел за столом с ложечным отпечатком на лбу. Мать молча убирала тарелки. Виктор Андреевич вернулся, снял тапочки у порога и сел напротив сына.
— Ну и чего ты добился? — спросил отец.
— А чего она?! — Артур взвился. — Из-за пары тысяч! Устроила спектакль! Перед вами! Меня унизила!
— Тебя? Унизила? — отец постучал ложкой по столу. — Тебя, сынок, унизили не слова Нины. Тебя унизили шестнадцать раз, когда ты протягивал руку и просил у девушки деньги. Каждый раз — это ты сам себя унижал.
— Пап, ну ты тоже…
— Я тоже — что? — отец наклонился ближе. — Я за тридцать два года у твоей матери ни разу не попросил денег. Не потому что гордый. А потому что мужчина — это тот, кто решает проблемы, а не создаёт их.
Артур замолчал. Он тёр лоб и смотрел в стол.
— Она назвала меня альфонсом, — буркнул он. — При вас. Это нормально?
— А шестьдесят тысяч её денег в твоём кармане — это нормально? — спросила мать от раковины. Она не обернулась, но голос её звучал так, что Артур вжал голову в плечи.
— Мам…
— Не «мам». Я тебе двадцать шесть лет говорю: будь мужиком. А ты всё мальчик. Красивый мальчик, за которого девочки платят. Я Нину понимаю. Я бы на её месте тоже ушла. Только раньше.
Артур открыл рот. Посмотрел на отца. Потом на мать. Потом снова на отца.
— И чего мне теперь делать? — спросил он.
— А это ты сам решай, — Виктор Андреевич встал. — Ты взрослый. Вроде бы. — Он помолчал. — Теперь все будут смеяться, что тебя невеста бросила. И было бы из-за чего — из-за того, что ты не смог оплатить ужин в кафе.
— Не надо так…
— Надо, — отец остановился в дверях. — Потому что если ты сейчас не поймёшь, через год будешь сидеть с другой девушкой и просить у неё «пару тысяч до пятницы». И через два года. И через пять. Пока не останешься один с большим списком и пустым счётом.
Виктор Андреевич вышел. Галина Петровна вытерла руки полотенцем и села напротив сына.
— Ты её любишь? — спросила она.
— Люблю, — ответил Артур. И добавил тише: — Кажется.
— «Кажется» — это не ответ, — мать посмотрела на него долго. — Любовь — это когда тебе стыдно. Вот прямо сейчас, сию секунду. Тебе стыдно?
Артур молчал. Потом потёр шишку на лбу и тихо сказал:
— Да. Стыдно. Очень.
— Вот с этого и начни, — мать встала. — Только не беги к ней сейчас. Сейчас ты скажешь глупость, и она уйдёт навсегда. Подожди. Подумай. И когда пойдёшь — неси не цветы, а поступок.
Нина шла по вечерней улице. Телефон вибрировал — Вера прислала сообщение: «Ну что? Как прошло?» Нина не ответила. Она думала о том, как три месяца назад Артур сделал ей предложение. Красиво, с кольцом, на набережной, на закате. Она была счастлива. Она верила.
И сейчас, шагая по тротуару, она не знала, чего в ней больше — обиды или надежды. Обида говорила: «Ты всё правильно сделала». Надежда шептала: «Может, он поймёт».
Телефон зазвонил. Незнакомый номер. Нина ответила.
— Нина, это Галина Петровна. Не вешай трубку, пожалуйста.
— Слушаю вас.
— Я не буду просить за него. Он взрослый и должен сам. Я звоню сказать тебе спасибо. За честность. За то, что ты не молчала. Другая бы молчала, платила и копила злость, пока всё не взорвалось. А ты сказала правду. Это дорогого стоит.
Нина почувствовала, как горло сжалось.
— Галина Петровна, я…
— Ты — моя дочка, — голос женщины дрогнул. — Была и остаёшься. Что бы ни случилось. Помни это.
Нина нажала «отбой» и остановилась посреди тротуара. Она стояла, прижимая телефон к груди, и думала: может, любовь — это не только про двоих. Может, любовь — это когда чужая мать называет тебя дочкой и благодарит за то, что ты не позволила её сыну стать хуже, чем он мог бы быть.
А Артур сидел за пустым столом и трогал шишку на лбу. Ему было двадцать шесть лет, у него были красивые глаза, обаятельная улыбка и ни одного аргумента в свою защиту. Только шестнадцать загнутых пальцев, которые он до сих пор видел перед собой.
И где-то между обидой и стыдом он начал понимать — не головой, а тем местом, по которому отец ударил ложкой, — что потерять Нину из-за собственной лени и наглости будет самой дорогой покупкой в его жизни. Такой, за которую никакая карта не расплатится.
